В глубине души Сталин считал, что элиты этих образований состоят из людей здравомыслящих, интересы собственных народов им не безразличны, и поэтому местная элита будет стараться урвать побольше для себя лично, но разваливать всю конструкцию эти люди не будут. Тут Вождь Мирового Пролетариата ошибался. О людях хорошо думал, идеалистом был.
При первой же возможности, дружно, все как один, лидеры национально-административных структур, из которых состояла Советская империя, ринулись в независимое плавание, не минуты не задумываясь об ужасных и необратимых последствиях долгожданного самоопределения.
Рассмотрим же, в свете вышеупомянутых общих положений, тёмное будущее братских социалистических стран. Начнём с «Germanische Demokratische Republik» (Германская Демократическая Республика). Это государство, сразу же после получения независимости, к единодушному ликованию своих граждан (zum einmtigen Jubel seiner Brger), немедленно прекратило своё существование, растворившись в Федеративной Республике Германии, не оставив после себя никаких видимых следов.
— Ну, здесь Вы не правы, — неожиданно возразил Рабинович, — в моём сердце следы остались. Я читал книгу какого-то восточногерманского автора об Альберте Эйнштейне. Книга начиналась фразой: «Альберт Эйнштейн был самым великим немцем после Карла Маркса». Государства приходят и уходят, но созданные в них культурные шедевры остаются в веках.
— Поправку принимаю, — согласился Гришин, — В память о ГДР человечеству осталась фраза: «Albert Ainshtein ar am meisten gro Deutsche nach Karl Marks» (Альберт Эйнштейн был самым великим немцем после Карла Маркса).
На этом тема ГДР себя исчерпала, и мы можем смело перейти к рассмотрению положения в Югославии. Эта самая независимая часть Советской империи, созданная как независимое государство после первой мировой войны, развалилось с громким треском, стрельбой и резнёй сразу же после распада СССР. Причём танец с саблями, начавшийся в Югославии в начале девяностых годов, продолжается до сих пор, и ему конца не видно. Нас же, как офицеров-десантников, в событиях в Югославии должна привлечь следующая деталь. Как это всегда бывает в национально-освободительных войнах, в многочисленных в девяностые годах войнах в Югославии против гражданского населения противника всеми противоборствующими сторонами проводились массовые репрессии и этнические чистки. Сербы внесли в этот процесс элемент поэзии, навеянный рыцарскими романами средневековья. Они создали лагеря для пленных молодых женщин, где заключённые насиловались солдатами сербской армии, пока не наступала беременность. Когда беременность достигала срока в двадцать недель, женщин отпускали. Аборт на таком сроке делать уже опасно.
— Но не такие уж сербы неисправимые романтики, — вмешался в беседу Шпрехшталмейстер, — когда дело касается их лично, они способны рассуждать практически. Приведу пример. Как-то, во время войны в Косово, сербы выгнали оттуда миллион албанцев. Увидевшие это по телевизору американцы начали бомбить Сербию. Но и в России не сидели, сложа руки, и смотрели телевизор. Увидев, как американцы бомбят Сербию, русские захотели помочь братьям-славянам. Государственная Дума выступила с законодательной инициативой о воссоединении Сербии и России. Благо в то время от России все, кому не лень, отсоединялись, и хотелось как-то переломить тенденцию. Югославское правительство, взвесив все за и против, решило, что американские бомбёжки — дело более безопасное, чем воссоединение с Россией. Сербский народ единодушно поддержал решение своего правительства.
— У меня есть план, как нам найти человека, скрывающегося под вывеской «полицейская мафия», — без всякой связи с национальным строительством сообщил Пятоев, — для нас это будет проблема одного вечера.
Солнечным утром следующего дня в полицейский участок, с выражением лица, не предвещавшем ничего хорошего, вошла видная деятельница театра Варвара Исааковна Бух-Поволжская. К тому времени в полицейском участке уже находился Рабинович, который забежал о чем-то посоветоваться со своим старым знакомым, дежурным офицером.