— Учреждение имеет международное признание, — с удовлетворением отметил я про себя. Над рабочими комнатами надписи были менее строгими. В отделе группового секса, который мы гордо отвергли из-за дороговизны, было начертано «Как хороши, как свежи были Розы». Короче говоря, в публичном доме я большого удовольствия не получил, но ощутил себя мужчиной. В дальнейшем презервативы на голове я больше не носил, зубы чистить продолжил, чеснок есть прекратил, ушел с головой в политическую борьбу и на ближайших выборах был избран по партийному списку прогрессивно-религиозной партии в горсовет. Победу мне принесли женские голоса.
После выборов соратники по партии уговорили меня отказаться от своего места в горсовете в пользу следующего за мной по списку, может быть, не столь любимого народом, но отдающего весь пыл своей души делу прогрессивно-религиозного воспитания трудящихся, заслуженного ветерана партии. Мне предложили довольно крупную сумму денег наличными и хорошую работу по профессии. В случае моего несогласия отказаться от своего места в горсовете, к глубокому огорчению моих партийных соратнокиов, неизбежно были бы преданы огласке подробности его гнусных, развратных действий в отношении учениц школы «Путь к Сиону».
Я согласился на закулисную сделку. Ему долго жали руку и хлопали по спине. Называли единомышленником и товарищем по борьбе. Половину обещанных денег всё-таки отдали. В качестве хорошей работы по профессии первоначально почему-то предполагалась должность тренера по борьбе команды медиков. Я прибыл по указанному адресу и своими расспросами до смерти напугал больных онкологического отделения. Спортзала по этому адресу никогда не было. Религиозные сторонники прогресса удивились тому, что я их неправильно понял, и что имелась в виду должность помощника медбрата в психбольнице. Тем более что это работа по профессии, и без борцовских навыков там никак.
На эту работу меня действительно взяли. Вдобавок нежданно прилетела жена с детьми. Я уже начал привыкать жить один, но детям был очень рад, да и жена выглядела похорошевшей. Люда рассказывала, что очень за мной скучала и по многу раз перечитывала его письма.
Особенно её потрясли два письма. Первое, в котором я описывал поездку на экскурсию, где на страусиной ферме страус клюнул его в руку, в домике скорпионов скорпион ужалил его в ногу, и, растерзанного дикими зверями, меня отвезли в медпункт, где солдатка-эфиопка делала ему уколы.
— Вот где экзотика, — подумала тогда Люда. — Страусы, эфиопки, скорпионы. А у меня здесь тоска, грязь, дождь третий день идет.
Но последней каплей, подтолкнувшей Людмилу к отъезду в Израиль, было драматическое описание покупки по дешёвке сорока килограммов фруктов.
Я долго вспоминал этот эпизод с содроганием. Воспитанный на быте и нравах средней полосы России, я не знал, что у евреев выходной день начинался в пятницу вечером и, соответственно, вечером прекращают ходить автобусы. Соседка сказала мне, что в пятницу после обеда фрукты на базаре всегда дешевеют. Это была истинная правда: то, что не продано в пятницу, сгнивает и выбрасывается в субботу. Я приехал на базар под вечер с огромным рюкзаком и плотно набил его дарами израильских полей и огородов. Все было очень дешево, но когда я очнулся, оказалось, что последний автобус уже ушёл, а на такси денег нет. Пришлось идти пешком. Я плутал по городу часа четыре с тяжелейшим рюкзаком, в пути съев килограммов десять грязных персиков, груш и винограда. К счастью, понос открылся ближе к полуночи, когда я был уже дома.
— Если он на свою зарплату уборщика позволяет себе рюкзак фруктов купить, то какого чёрта я здесь сижу? — справедливо рассудила Людмила Ивановна, прекратила преподавать физкультуру в средней школе и отбыла на постоянное место жительства в государство Израиль.
— Но я с вами заболтался, — продолжил Рабинович, — а нам работать надо. К нам привезли нового больного, бедняга страшно возбужден. Поговорите с ним, может он успокоится.
— Говори, масон, что стряслось, — обратился Шпрехшталмейстер к новому пациенту, которого звали Станислав Оффенбах. Вид у него был совершенно безумный, и Рабинович дал команду быть с ним помягче. Из сбивчивого рассказа Станислава выяснилось следующее.
По приезде в Израиль Оффенбах дешево, но, как показала жизнь, легкомысленно, снял трехкомнатную квартиру в эфиопском районе. Семейство Оффенбахов включало Ксению, супругу Станислава, натуральную блондинку, с которой Оффенбах не развелся в России, чтобы вывезти детей в Израиль, белокожую, в маму, дочку шестнадцати лет, за которой толпой ходили уроженцы Эфиопии, утверждая, что все мы евреи, и требовали дружбы, четырнадцатилетнего сына, недавно впервые познавшего радость онанизма, маму, простую пожилую еврейскую женщину, изматывающую окружающих своей высокой интеллигентностью, и сенбернара Гнома, перекормленную, но подвижную собаку весом килограммов восемьдесят. Со временем с большим трудом он собрал деньги на покупку небольшого домика в отдаленном районе новостроек с характерным для Израиля названием «Белый медведь». И все бы было хорошо, но когда он, наконец, пришел счастливый день вселения, его психика не выдержала, и он упал без чувств на пороге своего жилища. Придя в чувство, он увидел, как его мать и его супруга, которые долгие годы не подходили друг к другу ближе, чем на пять метров, со счастливыми, одухотворенными лицами прикрепляли к дому плакат: «Осторожно!!! Во дворе злая на негров собака!» Скупые мужские слезы бурным потоком хлынули из глаз Станислава.