И после этого Шпрехшталмейстер позволяет себе укорять меня за то, что якобы я перегибаю палку, — Рабинович был вне себя от гнева, — а Пятоев тоже хорош. Пациент Оффенбах рассказал ему о том, что заметил, как Мирлин Монро часами сидит на дереве возле его нового дома и старается через маленькое окошко рассмотреть, чем он занимается по утрам в туалете. И что именно поэтому он не включает свет в местах общественного пользования. Хотя, как пациент Оффенбах недавно понял, это помогает мало. Вчера внутренний голос по большому секрету сообщил ему, что Мирлин Монро притаилась в ветвях с прибором ночного видения.
Услышав о приборе ночного видения, санитар Пятоев, вместо того, чтобы чистосердечно рассказать об услышанном врачам, вступил с Оффенбахом в совершенно излишнюю дискуссию о методах наблюдения за противником в ночное время, чем обогатил бредовую конструкцию пациента Оффенбаха чрезвычайно. Теперь бедняга Оффенбах не только не включает в туалете свет, но пробирается туда ползком и укрывшись с головой одеялом. А ведь это общественный туалет отделения в психиатрической больнице. Его посещает не только пациент Оффенбах. Вот и два дня назад, уборщица мыла там пол, вдруг погас свет, и в полумраке она увидела, как в туалет вползает нечто, завернутое в одеяло. Несчастная женщина закричала так, что треснул унитаз. Сейчас ее состояние значительно улучшилось, но она продолжает предъявлять жалобы на то, что в тайных девичьих грезах ей снится пограничник Степан Карацюпа и Павлик Морозов, почему-то говорящий на идиш. А заслуженного художника Кабардино-Балкарии Михаила Гельфенбейна этот случай подтолкнул к написанию картины «Interrogation of the Zionist» (Допрос сиониста).
— Начинающим санитарам психбольницы есть с кого брать пример, — сказал в свое оправдание Шпрехшталмейстер, — Рассказывают, что даже опытный медбрат Рабинович по ночам заставляет пациентов петь песни высокого патриотического звучания. И никто по этому поводу не роняет скупую мужскую слезу. Вот что значит масонский заговор в действии.
— У меня складывается впечатление, — не унимался Рабинович, — Что у Шпрехшталмейстера не совсем верное представление о обычаях моего народа. Мне уже дважды пришлось объяснять ему, что перед принятием субботней трапезы не нужно заставлять пациентов отжиматься от пола. И при этом голословно утверждать, что этого требует еврейская традиция. А, кроме того, санитар Шпрехшталмейстер в тайне от администрации сумасшедшего дома в рабочее время пишет роман под названием «Сила есть», что является грубым нарушением трудовой дисциплины. Тем более что роман посвящен о борьбе с жидомасонским заговором.
— Мама пыталась его женить, но его любимым снарядом оставалась штанга, — с укоризной сказал Пятоев, глядя на Шпрехшталмейстера.
— Я думал ты друг и хранитель моей литературной тайны, — со слезами на глазах воскликнул Шпрехшталмейстер, — я же только тебе отрывки читал, я же тебя, Рабинович чертов, главным героем сделал, а ты вот как поступаешь?
— Извини, атлет, невзначай обидел, — Рабинович явно выглядел расстроенным.
— Стоит тихая Варфоломеевская ночь, — охарактеризовал происходящее Пятоев, — Толстого нужно читать, а не Шпрехшталмейстера. Лев Николаевич и ещё раз Лев Николаевич. Помниться я ярко освещал его творчество в своих школьных сочинениях. Невольно приходит на ум: «Когда бомбы стали разрываться в гуще солдат, Пьеру неожиданно открылся внутренний мир просто русского человека», или «В жизни Наташи Ростовой был только один мужчина, который мог делать с ней всё, что захочет. Звали его Лев Николаевич Толстой». А еще я был страстным поклонником белорусской поэзии.
— Вы слышите, сколько в этих стихах человеческого тепла, сколько искренности, непосредственности, наконец?
— Я поражаюсь, откуда у простого офицера-десантника столько ума, столько глубоких знаний? — вопросом на вопрос ответил Шпрехшталмейстер, — Пусть мой роман «Сила есть» ещё не нашел дорогу к своему читателю. Пусть. Но иронизируешь ты напрасно. И не надо говорить, что сила, которая у меня есть, интересна только моей супруге Настеньке. Волосы встают дыбом даже у лысых и глухих, когда они слышат такого рода разглагольствования. Такие как ты в один голос говорят, что верхи не могут, и при этом распространяют злонамеренные слухи, что низы не хотят. Пушкин и Лермонтов были заклёваны и убиты такими же моральными уродами как ты!