— Как интересно, — захлопала в ладошки Леночка, — жаль, что Эвенк запрещает мне читать городскую газету на русском языке. Все говорят, что там много интересного. Обращается со мной, как сибирской лайкой. Никуда не пускает, говорит: «Простужусь». Выпивать не дает, газет читать не разрешает. Строгий, однако. Зачерствел там, у себя в тундре.
— Эвенк вас любит, Леночка, — сообщил девушке Рабинович, — Неужели вы считаете, что если бы он вам все разрешал, и вы бы, с вашим характером, обязательно отправились к пожилому дарованию брать уроки, было бы лучше?
— Да что вы все меня поучаете, как моя училка английского, — разозлилась Леночка, — я уже взрослая и сама уроки давать могу. Я вообще одаренная. Когда я, по просьбе Ругальского, нарисовала танк, который стоит во дворе псковского олигарха, я вспомнила все, что там изнутри расположено. Эвенк даже сказал, что моя картина глубоко реалистична и в скором времени украсит собой экспозицию псковского музея народного творчества имени автомата Калашникова. А еще Эвенк купил мне мольберт и огромную коробку красок, чтобы я рисовала. Я эту коробку сама и поднять не могу. Ее за мной таскает моя училка живописи.
— Я просто хочу, чтобы ты, Леночка, стала светочем не только морали, но и культуры. Если бы это видела моя мама, она бы за тебя порадовалась, — на глазах Эвенка блеснули слезы.
— Напрасно, вы, Марк Абрамович, лишаете Леночку удовольствия читать русскоязычную городскую прессу? — попытался отвлечь Эвенка от мрачных мыслей Шпрехшталмейстер, — Она тоже хочет знать, чем сегодня возмущена прогрессивная мировая общественность. В пятничном литературном приложении заслуженный художник Кабардино-Балкарии Михаил Гельфенбейн, который, между прочим, лечиться в нашем отделении от алкоголизма, опубликовал там любопытнейшую статью под названием «Белая горячка как источник вдохновения большого мастера». Тут он прав. В цирке этим вдохновлялись классики. И, я убежден, не только в цирке. Кроме того, там из номера в номер проводиться литературный конкурс. На вопрос «Кто первый автор Гаврилиады?» давалось четыре варианта ответа:
а) Ильф и Петров;
б) Ляпис-Трубецкой;
в) Лебедев-Кумач;
г) Пушкин.
— Автор чего? — переспросила Леночка, — если спартакиады, то мне туда действительно нельзя, у меня сердце больное.
— К литературным викторинам ты еще не готова, деточка, — мягко сказал Эвенк, — но у тебя есть другие прелести, которые все компенсируют с лихвой.
— Почему она не готова? — спросил Шпрехшталмейстер, — Опубликовал же Рабинович там свою остропублицистическую статью под заголовком «О национальной гордости великоевреев». Ему можно, а Леночке нельзя? Может потому, что она не масонка?
— Причем тут это? — поморщился Эвенк, — Центральное место в последнем номере городской газеты заняла архиважная статья выпускника института дружбы народов имени Патриса Лумумбы «As to us to reorganize a harem» (Как нам реорганизовать гарем). Между прочим, бедуина по происхождению. Статья поистине программная. Прошу понять меня правильно. Я совсем не против того, чтобы Леночка творила. Когда-то Корней Чуковский написал книгу, от которой нельзя было оторваться. Книга называлась от 2-х до 5-ти, и в ней цитировались высказывания детей этого возраста. С удовольствием пойду по стопам этого поистине уникального писателя.
— А что все время я? — вдруг взорвался Рабинович, — там Пятоев опубликовал свои военно-полевые рассказы под общим названием «das Bajonett der Prachtkerl» (Пуля дура — штык молодец)». В них автор чрезвычайно тепло отзывался об уставе караульной службы узбекской армии. И не у кого это не вызвала никаких нареканий. А тут как Рабинович — так сразу масон.
— Правильно, правильно, — дерзко бросила в лицо Эвенку Леночка, — ты сам опубликовал эссе «Савва Морозов как зеркало русской революции». Мне училка по живописи все рассказала. И Шпрехшталмейстер рассказ о героически погибшем дрессировщике опубликовал. Называется «La larme du crocodile» (Слеза крокодила). И видная деятельница театра писала в рубрике об аномальных явлениях психики. Она поведала о странном эпизоде, случившемся с ней более двадцати лет назад. Тогда она, без всякой видной причины, ощутила себя графиней и начала быстро бегать с изменившимся лицом по городской свалке в поисках пруда. Через сорок минут это явление так же неожиданно прекратилось, как и началось. Когда я это украдкой от Эвенка прочитала, у меня мороз по коже прошел, так интересно было. И почему всем в газете публиковаться можно, а мне нельзя? Вы думайте я маленькая?