— Меня радует, что вы прекратили запираться. Откровенные ответы на мои прямые вопросы несколько облегчат ваше положение, — представитель органов чувствовал себя если не на коне, то на резвом пони.
— Жду прямых вопросов с большим нетерпением, а еще лучше скажите прямо, о чем идет речь, — Рабинович был настолько заинтригован, что чуть чистосердечно не признался в чем-то ему пока неведомом.
— Вы снова утверждаете, что не являетесь чеченским полевым командиром по кличке Барабанщик? — укоризненно затянул Фельдман.
— Рабиновичу стало весело.
— Вы что, отравляющих веществ надышались? Какой чеченский полевой командир! — воскликнул, было, пораженный Рабинович, но потом быстро пришел в свое нормальное состояние и добавил, — Я главарь русской мафии.
— Вот ты все паясничаешь, а тебя, людоеда, лет на двадцать посадят или вообще России выдадут, — не сдержался Тарас.
— А Россия обо мне уже хлопочет? — Рабинович был явно польщен вниманием бывшей родины к своей скромной персоне. Быстро выяснилось, что блудных своих сыновей Россия, как обычно, не вспоминает.
Но Фельдман не унывал: — Так что же, будем признаваться, или как? Улики-то у нас железные.
Улика у него была одна. Но какая! Это был фильм, показанный по российскому телевидению, где человек, удивительно похожий на Рабиновича, расстреливал связанного солдата.
— Когда началась война в Чечне? — поинтересовался Рабиновича. Представитель органов беспомощно посмотрел на Тараса.
— В девяносто шестом году, — ответил Лапша упавшим голосом.
— А я приехал в Израиль в девяностом, — как бы не к кому не обращаясь, сообщил Рабинович. У Фельдмана задрожали губы.
— Да ладно, Израиль, не расстраивайся. Я же не нарочно, — Рабинович чувствовал себя виноватым. Главный врач решительно закрыл рот, и в его взгляде исчезли восторг и восхищение.
В дальнейшем выяснилось, что сам фильм был фальшивкой, и как эта фальшивка попала в распоряжение органов, было совершенно непонятно, но авторитету медбрата Рабиновича был нанесен серьезный урон. По мнению Рабиновича, вся эта история могла означать только одно. Кто-то, очень влиятельный, дает ему ясно понять, что в своих поисках дочери Пятоева они зашли чересчур далеко. И этот кто-то постарается их остановить, и остановить любым способом. Но Рабиновича это только раззадорило.
— Ты пойми, Пятоев, если на нас делают такой грубый наезд, значит мы где-то рядом, практически вплотную, — говорил он, ярко жестикулируя, — Но пусть они знают, таких как я запугать не возможно.
Пятоев был согласен с анализом ситуации, которую дал ей Рабинович, но постоянное возвращение последнего к рассказу о встрече с представителем органов бывшего майора уже стали утомлять.
— Опять про Чечню начал, утомил — резюмировал рассказ Рабиновича Шпрехшталмейстер, — перепил ты, дружок. Как дрессировщик после гибели любимого кролика. В постель тебе надо.
На следующее утро, когда медбрат Рабинович прибыл на рабочее место с несколько опухшим после всего перепитого лицом, он отозвал в сторону санитаров Пятоева и Шпрехшталмейстера и сообщил им:
— Мужики, я вчера малость перепил, что было со мной — ничего не помню. Может, я учудил чего? Может, кого помял ненароком?
— Ты картину «Конница Котовского освобождает публичный дом в Одессе» Пятоеву подарил, — кипя от гнева, сказал Шпрехшталмейстер.
— Не может быть! — воскликнул Рабинович.
— Может, может, — Шпрехшталмейстер мог быть безжалостным, — Бедняга бегал по отделению и кричал, что у него пропало большое художественное полотно. Все решили, что у живописца бред, и ты лично, масон проклятый, засадил ему дополнительный укол. А оказывается, что саму картину ты у Гельфенбейна и скоммуниздил. А меня ты ругал за то, что я, как порядочный человек, договорился с ним о написании портрета Настеньки. «Мы не имеем права использовать труд больных в личных целях» говорил, русофоб.
— Ну ладно, с кем не бывает, — начал оправдываться Рабинович, — вы только Гельфенбейну об этом не рассказывайте, а то неудобно как-то.
— Правду от народа не утаишь, — с угрозой в голосе сказал Шпрехшталмейстер, — ох и ответите вы еще за слезы людские да за уколы тайные.
— А еще что я натворил? — поинтересовался Рабинович, игнорируя мрачные пророчества Шпрехшталмейстера.
— А еще ты восстановил российское гражданство, — сообщил Пятоев.
— Врешь, — убежденно сказал Рабинович, — как сказал бы наш начальник Тарас, «брешешь как собака».
— Наташа была в российском посольстве несколько дней назад, — продолжил Пятоев, — ты собирался звонить Эвенку и выяснить, где она сейчас может находиться.