Мы готовимся к собственному торжественному открытию, делаем ремонт, придумываем меню и рекламу. В задней части кафе располагается небольшой застекленный офис, в котором будет работать Мэй. Она держит костюмы и реквизит на маленьком складе на Вернард-стрит и утверждает, что ей нет надобности сидеть там целыми днями, а поиск работы для себя и других актеров массовки — более выгодное дело, чем прокат. Она убеждает Сэма выпустить календарь, рекламирующий кафе, и просит местного фотографа сделать для нас фотографию. Хотя ресторан назван в мою честь, на снимке изображены Мэй и Джой, стоящие у витрины с пирожными. «Добро пожаловать в кафе Перл: качественная китайская и американская еда».
В начале октября 1949-го открывается «Кафе Перл», Мао Цзэдун провозглашает образование Китайской Народной Республики, и «бамбуковый занавес» опускается. Мы еще не знаем, насколько глухим будет этот занавес и что это значит для нашей родины, но открытие проходит успешно. Календарь пользуется популярностью, как и наше меню, включающее в себя американские и китайско-американские блюда: ростбиф, яблочный пирог с ванильным мороженым и кофе, кисло-сладкую свинину, миндальные пирожные и чай. В «Кафе Перл» чисто, здесь подают свежую и сытную еду. День и ночь к нам стоит очередь.
Отец Лу продолжает отсылать деньги в свою родную деревню. Он передает деньги по телеграфу в Гонконг, после чего нанимает кого-нибудь, чтобы их отвезли в Китайскую Народную Республику, в деревню Вахун. Сэм уговаривает его прекратить.
— Коммунисты могут конфисковать эти деньги. И это может повредить родственникам.
Я боюсь другого.
— Американское правительство может счесть нас коммунистами. Именно поэтому большинство семей больше не переводят домой денег.
И это правда. Многие обитатели китайских кварталов по всей стране перестали посылать деньги родным, потому что всеми владеет страх и недоумение. Приходящие из Китая письма смущают нас еще больше.
«Мы счастливы, что у нас новое правительство, — пишет внучатый племянник моего свекра. — Все теперь равны. Землевладельцев заставили разделить свое имущество между людьми».
Если они так счастливы, спрашиваем мы себя, почему многие пытаются выбраться оттуда?
Некоторые, как дядя Чарли, уехали в Китай со своими сбережениями. Здесь, в Америке, они страдали и подвергались унижениям как отсталые, недостойные гражданства люди. Но они готовы были терпеть это, потому что знали, что на родине их ждет счастье, богатство и всеобщее уважение. В Китае их ждала горькая участь: к ним отнеслись как к проклятым землевладельцам, капиталистам и псам империализма. Те, кому не повезло, погибли в полях или на деревенских площадях. Более удачливые сбежали в Гонконг и умерли там, нищие и сломленные. Некоторым счастливчикам удалось вернуться домой — в Америку. Среди них оказался дядя Чарли.
— Коммунисты все у тебя отняли? — спрашивает Верн со своей постели.
— Им не удалось, — отвечает дядя Чарли, потирая свои опухшие глаза и почесывая экзему. — Когда я туда приехал, у власти еще стояли Чан Кайши и Национальное правительство. Они требовали, чтобы все обменяли свое золото и иностранную валюту на государственные сертификаты. Напечатали десять тысяч миллиардов юаней. Мешок риса, который раньше стоил двенадцать юаней, стал стоить шестьдесят три миллиона юаней. Чтобы пойти за покупками, люди сваливали деньги в тележки. Хочешь купить почтовую марку? Марка обойдется в шесть тысяч американских долларов.
— Ты ругаешь генералиссимуса? — нервно спрашивает Верн. — Лучше не стоит.
— Я хочу сказать, что когда пришли коммунисты, у меня уже ничегошеньки не осталось.
Все эти годы он трудился, чтобы вернуться в Китай человеком с Золотой горы, но теперь снова работает посудомойщиком в семье Лу.
Собравшись с силами, я отправляюсь на работу вместе с Сэмом. В этом много приятного: каждый день до пяти часов я провожу время не только с Сэмом, но и с Мэй. Потом я иду домой готовить ужин, а она отправляется в ресторан «Генерал Ли» или в «Сучжоу», переехавшие в Новый Чайна-таун. Там она встречается с режиссерами и кастинг-директорами. Иногда мне трудно поверить, что мы в самом деле сестры. Я ношу грязный фартук и старую шляпку, она — прелестные платья цветов земли: охряные, аметистовые, цвета морской волны и озерно-синие.