Я стыжусь своего внешнего вида, пока не встречаюсь с моей старой подругой Бетси, которая после закрытия Китая уехала к родителям. Она входит в дверь нашего кафе. Мы ровесницы, нам обеим по тридцать три года, но она выглядит на двадцать лет старше. Она поседела и исхудала, превратилась в скелет: не знаю, за время ли, проведенное в японском лагере, или от тягот последних месяцев.
— Нашего Шанхая больше нет, — рассказывает она, когда я отвожу ее в офис Мэй в задней части моего кафе, чтобы мы могли втроем выпить чаю. — Он никогда не станет прежним. Шанхай — моя родина, но я никогда его больше не увижу. Не увидите его и вы.
Мы с сестрой обмениваемся взглядами. Нам и раньше иногда казалось, что из-за японцев мы никогда не сможем вернуться домой. После окончания войны мы вновь стали надеяться, что однажды сможем съездить в Китай. Но нынешнее положение кажется совсем иным. Оно кажется вечным.
Страх
На дворе вторая суббота ноября 1950 года, почти полдень. У меня не так много времени: мне нужно забрать Джой и ее подружку Хэзел из новой Объединенной китайской методистской церкви, куда они ходят учить китайский. Я сбегаю по лестнице, забираю почту и возвращаюсь домой. Быстро проглядев счета, я откладываю два письма. На одном из них наклеена вашингтонская марка: я узнаю почерк Бетси и кладу конверт в карман. Другое письмо пришло из Китая и адресовано отцу Лу. Я оставляю его на столе гостиной вместе со счетами, чтобы он увидел его, когда вернется домой. Затем я беру сумку, свитер, спускаюсь по лестнице, иду к церкви и жду там Джой и Хэзел.
Когда Джой была маленькой, мне хотелось, чтобы она научилась говорить и писать по-китайски. Лучшим местом для этого были миссии в Чайна-тауне: надо признать, что миссионеры действительно разбираются в подобных вещах. Для этого надо было платить доллар в месяц за то, чтобы Джой шесть раз в неделю ходила на занятия. Она также должна была посещать воскресную школу, и один из ее родителей должен был посещать воскресные службы, чем я и занималась последние семь лет. Это было похоже на честную сделку.
Я открываю письмо Бетси. Прошло тринадцать месяцев с того момента, как Мао пришел к власти в Китае, и четыре месяца после того, как Северная Корея при поддержке Народно-освободительной армии Китая вторглась в Южную Корею. Всего пять лет назад Китай и Соединенные Штаты были союзниками. Теперь же коммунистический Китай стал вторым, после России, злейшим врагом Америки. За последние пару месяцев Бетси несколько раз писала мне, что ее благонадежность стоит под вопросом из-за того, что она слишком долго жила в Китае, и что ее отца, как и многих других в Министерстве иностранных дел, обвиняют в приверженности коммунизму и в том, что он «окитаился». Когда-то в Шанхае это было комплиментом. Теперь, в Вашингтоне, это звучит как обвинение в детоубийстве. Бетси пишет:
У папы серьезные проблемы. Как можно винить его за то, что он двадцать лет назад критиковал действия Чан Кайши? Папу называют приспешником коммунистов и обвиняют его в том, что он способствовал «потере Китая». Мы с мамой надеемся, что он не лишится своего места. Если его все-таки выгонят, надеюсь, что ему будут выплачивать пенсию. К счастью, у него все еще сохранились друзья в Министерстве иностранных дел, которые знают, как обстоит дело на самом деле.
Сложив письмо и убрав его в конверт, я задумываюсь, что мне написать в ответ. Вряд ли Бетси поддержат вести о том, что мы все тоже напуганы.
Джой и Хэзел выбегают на улицу. Им обеим двенадцать лет, и они уже семь недель учатся в шестом классе. Они считают себя практически взрослыми, но они китаянки и еще совсем не развились физически. Мы направляемся в «Кафе Перл», они идут впереди, держась за руки и таинственно шушукаясь. По пути мы заглядываем в мясную лавку, чтобы купить два фунта свежего чхар сиу — ароматной жареной свинины, секретной составляющей рагу, которое готовит Сэм. Лавка переполнена, и все охвачены страхом. Страх завладел людьми с началом новой войны. Кто-то замкнулся в себе, кто-то погрузился в депрессию. А некоторые, вроде мясника, наливаются злобой.
— Почему они не оставят нас в покое? — восклицает он на сэйяпе, обращаясь ко всем одновременно. — Думаете, это моя вина, что Мао хочет распространить коммунизм? Я к этому отношения не имею!
Никто с ним не спорит, потому что все разделяют его чувства.