— Это он! Его зовут Спенсер. Спенсер! Спенсер! — кричит она. — Я здесь! Можешь нам помочь?
Она машет и еще несколько раз окликает его, но он не смотрит на палубу третьего класса. Когда он дает чаевые носильщику и направляется с группой европейцев к зданию справа, лицо Мэй каменеет.
Из глубин корабля появляется груз в больших сетках. Большая его часть отправляется в здание таможни. Вскоре мы видим, как те же ящики и коробки выносят из таможни и складывают в грузовики. Все налоги уплачены, и товары продолжают свой путь, а мы продолжаем ждать под дождем.
К нашей палубе приставляют открытый трап. Ло фань в макинтоше привязывает трап и забирается на ящик.
— Забирайте все вещи с собой! — кричит он по-английски. — Все, что останется, мы выбросим!
Люди вокруг в недоумении перешептываются.
— Что он сказал?
— Тихо, я не слышу.
— Быстрей! — командует человек в макинтоше. — Живо, живо!
— Вы его понимаете? — спрашивает меня мокрый и дрожащий мужчина рядом. — Чего он от нас хочет?
— Возьмите свои вещи и сойдите с корабля.
Мы повинуемся приказу, и человек в макинтоше, уперев в бока свои могучие кулачищи, кричит:
— Идти всем вместе!
Сходим на берег. Все толкаются, как будто самое важное — это первым ступить на землю. На берегу нас не приглашают в правое здание, куда ушли все остальные пассажиры, а безо всяких объяснений ведут по причалу налево. По крошечному трапу мы поднимаемся на какую-то лодку. Оказавшись на борту, я вижу, что, хотя среди нас есть несколько европейцев и даже несколько японцев, основную массу присутствующих составляют китайцы.
Отдав швартовы, мы вновь плывем в бухту.
— Куда нас везут? — спрашивает Мэй.
Как можно быть так далеко от реальности? Почему она не обращает внимания на то, что происходит вокруг? Почему не прочла инструкцию? Почему не желает принимать наше новое положение? Студент из Принстона — как бишь его — прекрасно понял, кто мы, но Мэй знать ничего не хочет.
— Мы плывем на Эйнджел-Айленд, иммиграционную станцию на острове Ангела, — объясняю я.
— А, хорошо, — беззаботно отвечает она.
Дождь усиливается, и ветер становится все холоднее. Лодчонка качается на волнах. Пассажиров тошнит. Мэй наклоняется через перила и ловит ртом влажный воздух. Мы проходим мимо острова в середине бухты, и на секунду мне кажется, что сейчас мы пройдем под мостом Золотые Ворота, вновь выйдем в море и направимся обратно в Китай. Мэй стонет, пытаясь сосредоточиться на линии горизонта. Затем лодка сворачивает вправо, огибает очередной остров, входит в узкую бухту и останавливается в конце длинного причала. На склоне холма ютятся белые низкие деревянные бараки. Перед нами дрожат на ветру четыре кряжистые пальмы, мокрый флаг Соединенных Штатов шумно хлопает по шесту. Огромный знак сообщает, что КУРИТЬ ЗАПРЕЩАЕТСЯ. Все снова толкаются, стремясь первыми сойти на землю.
— Первыми идут белые без документов! — кричит все тот же человек в макинтоше, будто надеясь, что, если он будет говорить громко, его поймут и те, кто не знает английского. Но, разумеется, большинство китайцев его не понимает. Белых пассажиров выталкивают вперед, а двое коренастых, мускулистых конвоиров отпихивают китайцев, которые по ошибке встали перед строем. Но и ло фань не понимают, что им говорит человек в макинтоше. Я догадалась, что эти белые — русские, они ничтожнее беднейшего из шанхайцев, и все же к ним относятся совсем по-другому! Им помогают выбраться из лодки и ведут в здание администрации. Дальше происходит нечто и вовсе гнусное. Японцев и корейцев вежливо препровождают в другую дверь административного здания.
— Так, теперь с вами. Когда сойдете на землю, выстраиваетесь в две линии, — командует человек в макинтоше. — Мужчины налево, женщины и дети младше двенадцати — направо.
Конвой обращается с нами очень грубо, и в толпе царит смятение. Выстроившись надлежащим образом, мы под проливным дождем следуем вдоль причала к зданию. Когда мужчин уводят в одну дверь, а женщин и детей — в другую, разлучая жен и мужей, отцов и их семьи, воздух наполняется криками ужаса. Конвоиры не выказывают никакого сочувствия. С нами обращаются хуже, чем с грузом, который ехал вместе с нами.
Разделение на европейцев (то есть всех белых), азиатов (то есть всех, приехавших из-за океана, кроме китайцев) и китайцев продолжается и тогда, когда нас ведут вверх по крутому холму к санитарному пункту, расположенному в одном из бараков. Белая женщина в белой униформе и накрахмаленной белой фуражке скрещивает на груди руки и обращается к нам по-английски громким голосом, призванным исправить тот факт, что никто, кроме нас с Мэй, слов ее не понимает.