— Мы думали, что вы погибли.
Мы встречались всего три раза — в Старом городе, на свадьбе и в тот раз, когда он отдавал мне наши билеты и прочие бумаги. После слов Сэма мы безмолвно смотрим друг на друга. Я молча его разглядываю. Мэй отходит в сторону с нашими сумками. Младенец спит у меня на руках. Я не ждала объятий и поцелуев и не предполагала, что он как-то особенно воспримет появление Джой. Это было бы неуместно. Тем не менее наша встреча после долгой разлуки кажется мне очень странной.
В трамвае мы с Мэй садимся за Сэмом. В этом городе нет «домов высотой до неба» вроде тех, что есть в Шанхае. На протяжении всего пути я единственный раз вижу какую-то белую башню. Через некоторое время Сэм встает и делает нам знак следовать за ним. За окном раскинулась огромная стройка. Слева идет длинная полоса двухэтажных кирпичных зданий, на некоторых из них висят китайские вывески. Трамвай останавливается, мы выходим и идем в глубь квартала. На табличке значится: «Лос-Анджелес-стрит». Мы пересекаем улицу, обходим рынок, в центре которого возвышается эстрада, минуем пожарную станцию и сворачиваем на уходящую влево аллею Санчес, застроенную очередными кирпичными зданиями. Мы входим в дверь, на которой вырезана надпись «Владение Гарнье», идем по темному проходу, поднимаемся на один пролет по деревянным ступеням и шагаем по коридору, пахнущему плесенью, едой и грязными пеленками. Перед тем как открыть дверь в квартиру, где живет семья Лу, Сэм медлит. Он поворачивается и бросает на нас с Мэй взгляд, в котором мне видится сочувствие. Затем открывает дверь, и мы входим.
Первое, что поражает меня, — это бедность, грязь и запущенность жилища. К стене сиротливо жмется диван, покрытый крашеным лиловым покрывалом. В центре комнаты стоит стол, вокруг него — шесть грубых стульев. Рядом со столом — плевательница, которую никто не позаботился отодвинуть в угол. С первого взгляда видно, что ее давно не опустошали. На стенах нет ни фотографий, ни рисунков, ни календарей. На грязных окнах нет занавесок. С порога я вижу крохотную кухню, размером не больше конторки, и семейный алтарь.
К нам подбегает низенькая полная женщина с заколотыми в пучок волосами, восклицая на сэйяпе:
— Добро пожаловать! Добро пожаловать! Наконец-то вы здесь! — Затем она кричит, обернувшись: — Они здесь! Они приехали! — Она протягивает руку в сторону Сэма. — Позови старика и моего мальчика. — Когда Сэм выходит из комнаты, она вновь переключает внимание на нас. — Дайте мне ребенка. Дайте взглянуть! Дайте взглянуть! Я твоя Иен-иен, — мурлычет она Джой, используя слово, которым на сэйяпе дети называют бабушку. Повернувшись к нам с Мэй, она добавляет: — Можете и вы меня звать Иен-иен.
Наша свекровь старше, чем я думала, особенно если учесть, что Вернону всего четырнадцать. Она выглядит почти на шестьдесят лет и кажется старухой по сравнению с мамой, которая умерла в тридцать восемь лет.
— Сначала я посмотрю на ребенка, — кто-то сурово говорит на сэйяпе. — Дайте его мне.
В комнату входят Старый Лу, одетый в длинное китайское платье, и Верн, который не слишком повзрослел с нашей последней встречи. Мы с Мэй ждем, что нас будут спрашивать, где мы были и почему так долго добирались сюда, но старик не выказывает к нам никакого интереса. Я передаю ему Джой. Он кладет ее на стол и грубо раздевает. Она плачет, испугавшись прикосновений его костлявых пальцев, восклицаний бабушки, неожиданной жесткости стола и того, что ее вдруг раздели.
Увидев, что это девочка, Старый Лу отдергивает руки. Отвращение искажает его лицо.
— Вы не написали, что это девочка. А должны были. Мы бы не стали готовить праздник.
— Естественно, нужно отпраздновать ее первый месяц! — визгливо вклинивается моя свекровь. — Надо праздновать первый месяц каждого ребенка, даже если это девочка. В любом случае теперь уже ничего не поделаешь. Все уже приглашены.
— Вы что-то приготовили? — спрашивает Мэй.
— Все готово! — объявляет Иен-иен. — Вы ехали с пристани дольше, чем мы думали. Все уже ждут в ресторане.
— Уже? — повторяет Мэй.
— Уже!
— Может быть, мы переоденемся? — спрашивает Мэй.
Старый Лу хмурится:
— Нет времени. Вам ничего не нужно. Вы теперь не важные персоны. Нет нужды продавать себя.
Будь я храбрее, я бы спросила, почему он так грубо и зло с нами разговаривает, но мы не пробыли в его доме и десяти минут.
— Все-таки надо ее как-нибудь назвать, — говорит Старый Лу, кивая на мою дочь.
— Ее зовут Джой, — говорю я.
— Не подходит, — фыркает он. — Лучше Чжао-ди или Пань-ди.