Он мог бы сказать, что не доверяет нам, и был бы совершенно прав. Он мог бы обвинить нас в том, что мы хотим сбежать отсюда, и был бы совершенно прав. Вместо этого он говорит:
— Вы думаете, вы такие умные, приехали из Шанхая, лучше всех все знаете. Да куда ты денешься одна ночью с ребенком? Да и днем тоже? Кровь вашего отца вас испортила, потому я и купил вас так дешево. Но я не собираюсь расставаться со своей собственностью.
Мэй смотрит на меня — я старшая сестра и должна знать, как поступить. Но я совершенно ошеломлена. Никто не спросил нас, почему мы не встретились с Лу в Гонконге, что с нами случилось, как мы выжили и как добрались до Америки. Все, что заботит Старого Лу и Иен-иен, — ребенок и браслеты. Вернон пребывает в своем мире, а Сэм, кажется, не участвует в жизни семьи. Им нет до нас никакого дела, но мы все равно в ловушке. Мы можем трепыхаться и ловить ртом воздух, но сбежать мы не можем. Пока не можем.
Мы позволяем старику забрать наши украшения. О деньгах, спрятанных в лай сэ, он не спрашивает: видимо, понимает, что это было бы уже слишком. Но я не радуюсь и вижу, что Мэй тоже не рада: она одиноко стоит посреди комнаты с потерянным и печальным видом.
Все по очереди посещают уборную. Старый Лу и Иен-иен отправляются в постель первыми. Мэй глядит на Верна, тот тянет себя за волосы и выходит из комнаты. Мэй следует за ним.
— Для ребенка есть место? — спрашиваю я Сэма.
— Иен-иен что-то приготовила. Надеюсь.
Он вздыхает, выдвинув подбородок.
Я следую за Сэмом по темной гостиной. В его комнате нет окон. С потолка свисает голая лампочка. Большую часть комнаты занимают кровать и шкаф. Средний ящик шкафа выдвинут, в нем лежит мягкое одеяло для Джой. Я кладу ее и оглядываюсь. Уборной здесь нет, но один из углов завешен тканью.
— Где моя одежда? — спрашиваю я. — Твой отец забрал ее после свадьбы.
Сэм глядит себе под ноги.
— Она уже в Чайна-Сити, — говорит он. — Я завтра тебя отведу. Может, он позволит тебе что-нибудь забрать.
Я не знаю, что такое Чайна-Сити, и не понимаю, что он имеет в виду, говоря, что мне, может быть, позволят взять что-нибудь из своей одежды. Меня мучает мысль о том, что мне предстоит лечь в постель с мужчиной, моим мужем. Строя планы, мы с Мэй совершенно упустили из виду этот момент. Я стою истуканом посреди комнаты, так же, как стояла Мэй пять минут назад.
Сэм умудряется суетиться даже в такой тесноте. Он открывает банку с какой-то вонючей жидкостью, становится на четвереньки и наливает ее в оловянные стаканчики, в которых стоят ножки кровати. Закончив, он садится на корточки, плотно закрывает банку и поясняет:
— Это керосин, чтобы клопы не кусали.
Клопы!
Он снимает рубашку, ремень и вешает их на крюк за занавеской, плюхается на кровать и после долгой паузы выдавливает из себя, уставившись в пол:
— Мне очень жаль, что так вышло сегодня.
Помолчав еще, он добавляет:
— Мне очень жаль, что все так вышло.
Я вспоминаю, какой самоуверенной была в нашу первую брачную ночь. Своей дерзостью и безрассудством эта девушка напоминала античную воительницу — но она пала в хижине на пути от Шанхая к Великому каналу.
— Еще слишком рано после родов, — говорю я, собравшись с силами.
Сэм смотрит на меня печальными темными глазами.
— Думаю, тебе удобнее будет лечь ближе к Джой, — говорит он наконец.
Когда он забирается под одеяло, я выключаю свет, сбрасываю обувь и ложусь. Я благодарна Сэму, что он не пытается прикоснуться ко мне. Когда он засыпает, я ощупываю в кармане лай сэ.
Какие впечатления о новом месте станут первыми воспоминаниями? Первый обед? Первый рожок мороженого? Первый человек, с которым познакомишься? Первая ночь, проведенная в новой постели нового дома? Первое нарушенное обещание? Первое осознание того, что окружающие видят в тебе лишь потенциальную мать сыновей? Что твои соседи так бедны, что могут положить в твой лай сэ только доллар — как будто этот доллар может составить тайный капитал женщины? Что твой свекор, родившийся здесь, всю жизнь провел в китайском квартале и хуже всех в мире говорит по-английски? Тот миг, когда вдруг понимаешь, что все, что ты думала о положении, состоянии и могуществе семьи мужа, столь же ошибочно, как и то, что ты думала о положении и состоянии своей собственной семьи?
Чаще всего я испытываю тревогу, растерянность и тоску по безвозвратно ушедшему прошлому. Дело не только в том, что мы с сестрой — чужие в этом странном месте. Такое впечатление, что в китайском квартале все — беженцы. Мужчин с Золотой горы, богатых до неприличия, здесь нет. Старый Лу к ним тоже не относится. На острове Ангела я узнала, сколько у него предприятий и сколько они стоят, но в здешней нищете эти цифры ничего не значат. Во время Депрессии люди потеряли свои места. Те, кому посчастливилось обзавестись семьями, отослали их обратно в Китай: там их содержание обходится дешевле. Когда японцы напали на Китай, этим людям пришлось вернуться. Но денег у них больше не стало, и им, как мне рассказывали, пришлось жить в еще более невыносимых условиях, чем прежде.