Тем временем Старый Лу продолжает наказывать меня молчанием за рождение дочери. Сэм уныло бродит вокруг, потому что я отказываюсь заниматься с ним постельными делами. Каждый раз, как он приближается ко мне, я скрещиваю на груди руки и хватаю себя за локти. Он отшатывается, и по его лицу видно, что он глубоко задет. Он редко обращается ко мне, а когда обращается, то говорит на уличном шанхайском диалекте, как будто свысока. Видя мое недовольство и раздражение, Иен-иен преподносит мне очередной урок супружеской жизни:
— Тебе надо к этому привыкнуть.
В начале мая, спустя две недели после нашего приезда, сестра просит и получает разрешение взять нас с Джой на прогулку.
— Напротив Плазы — Ольвера-стрит, там мексиканцы держат магазинчики для туристов, — рассказывает Мэй. — За ней расположен Чайна-Сити. Если оттуда пройти вверх по Бродвею и повернуть на север, почувствуешь себя на итальянской открытке. В окнах болтается салями… Перл, там все такое же необычное и чужое, как в русском районе во Французской концессии. Да, совсем забыла. — Она смеется. — Здесь тоже есть Французская концессия. Называется Французский городок — на Хилл-стрит, в квартале от Бродвея. У них там французская больница, кафе… Ладно, не важно. Давай прогуляемся по Бродвею. Если пойти на юг, придешь к американским кинематографам и универмагам. Если на север, через Маленькую Италию, придешь к строящемуся Чайна-тауну — его называют Новым Чайна-тауном. Я отведу тебя куда захочешь.
Но мне пока что не хочется идти никуда.
— Здесь тебе не Шанхай. Там нас разделяли деньги, раса, но мы все равно постоянно встречались, — объясняет Мэй на следующей неделе, когда мы с ней и Джой гуляем по кварталу. — Пусть мы посещали разные заведения, но мы ходили по одним и тем же улицам. Здесь все живут отдельно — японцы, мексиканцы, итальянцы, негры, китайцы. Белые повсюду, а все остальные где-то внизу. И каждый хочет, чтобы у него хоть на одно зернышко риса было больше, чем у соседа. Помнишь, как важно было в Шанхае говорить по-английски? Все так гордились своим американским или британским акцентом. А тут важно, хорошо ли ты говоришь по-китайски и где или у кого ты ему учился — здесь, в Чайна-тауне, или в Китае. Те, кто говорят на сэйяпе, никогда не будут иметь дела с теми, кто говорит на саамяпе, и наоборот. Мало того: те, кто родился в Америке, смотрят на нас свысока, называют новичками и отсталыми. А мы смотрим свысока на них, потому что знаем, что китайская культура лучше американской. Кроме того, важно имя. Если ты Лу — покупаешь только у Лу, даже если выходит на пять центов дороже. Все знают, что от ло фань помощи не дождешься, но ни Мок, ни Вонг, ни Соу-Хоу членам семьи Лу не помогут.
Она показывает мне бензоколонку, хотя мы еще не встречали ни одного владельца автомобиля. Мы проходим мимо бара «У Джерри» — там подают китайскую еду в китайском интерьере, но хозяин при этом не китаец. На каждом сантиметре земли, не занятом торговлей, располагаются ночлежки всех видов: крохотные квартирки вроде той, где ютимся мы, меблированные комнаты, где холостяки, вроде братьев моего мужа, могут жить за несколько долларов в месяц, и комнаты в миссиях, где те, кому действительно не везет, могут ночевать, питаться и зарабатывать пару долларов в месяц уборкой.
Через месяц таких прогулок по кварталу Мэй ведет меня на Плазу.
— Раньше это место было сердцем Испанского сеттльмента. В Шанхае были испанцы? — спрашивает Мэй беззаботно, почти весело. — Я что-то не припомню.
Я не успеваю ответить, потому что она уже торопится показать мне Ольвера-стрит, проходящую по другой стороне Плазы прямо напротив аллеи Санчес. Мне не особенно туда хочется, но она уговаривает. Мы пересекаем открытое пространство и храбро ступаем в людской поток. В ярких фанерных киосках продаются вышитые хлопковые рубашки, тяжелые глиняные пепельницы и остроконечные леденцы. Люди в ярких одеждах мастерят свечи, стеклянные сувениры и резиновые подошвы для сандалий, поют и играют.