— Мне не кажется, что он недоразвитый, — говорю я, стараясь поддержать ее.
Мэй нетерпеливо отмахивается:
— Дело не в этом. Он… какой-то ущербный. — Она изучает сплетение ветвей над нашими головами, как будто ища в них подсказку. — Он разговаривает, но мало. Иногда мне кажется, он не понимает, что происходит вокруг. Или вдруг становится похож на одержимого, особенно когда склеивает эти модели аэропланов и лодок, которые ему покупает отец.
— По крайней мере, о нем заботятся, — замечаю я. — Помнишь мальчика, которого мы видели на лодке на Великом канале? Его держали в клетке!
Мэй то ли не помнит, то ли ей все равно. Она продолжает, не отвечая мне:
— Они носятся с Верном, как будто он особенный. Иен-иен гладит ему одежду и выкладывает перед ним по утрам. Называет его Маленьким Мужем…
— В этом она похожа на маму. Называет каждого его прозвищем или титулом. Она даже своего мужа называет Старый Лу!
Как это приятно — смеяться. Мама с папой называли его так в знак почтения, мы звали его так, потому что не любили, Иен-иен зовет его так, потому что так его видит.
— Ноги у нее обычные, но она гораздо более темная, чем мама, — продолжаю я. — Верит в духов, в зелья, гороскопы, во всю эту чушь…
Мэй фыркает от отвращения:
— Помнишь, я ляпнула ей, что простудилась? Она мне сварила имбирный чай с сушеным луком, чтобы прочистить грудь, и заставила дышать кипяченым уксусом, чтобы улучшить ток крови!
— Но это же помогло.
— Да, — признает Мэй. — Зато теперь она хочет, чтобы я пошла к травнику, чтобы тот сделал меня плодовитой и более привлекательной для Маленького Мужа. Говорит, что Овца и Кабан — это чуть ли не самые совместимые знаки.
— Мама всегда говорила, что Кабан — чистосердечный, честный и простой человек.
— С простотой у него все в порядке, — вздрагивает Мэй. — Я ведь пыталась. В смысле… — Она колеблется. — Мы же спим в одной постели. Некоторые ему бы позавидовали. Но он ничего не делает, хотя все, что нужно, у него есть.
Она делает паузу, позволяя мне осмыслить сказанное. Мы обе попросту пропадаем в этой тюрьме, но всякий раз, думая о том, как мне плохо, я вспоминаю о своей сестре в соседней комнате.
— А когда я выхожу по утрам на кухню, — продолжает Мэй, — Иен-иен спрашивает: «Где твой сын? Мне нужен внук!» На прошлой неделе, когда я вернулась из Чайна-Сити, она отвела меня в сторону и сказала: «Вижу, тебя снова навестила красная сестричка. Завтра съешь воробьиных почек и мандариновой цедры — они усилят твое ци. Травник сказал, что это подготовит твою матку к принятию жизненной энергии моего сына».
Я улыбаюсь, слушая, как сестра забавно подражает пронзительному голосу Иен-иен, но Мэй не видит в этом ничего смешного.
— Почему тебя не заставляют есть воробьиные почки и мандариновую цедру? Почему тебя не посылают к травнику?
Я не знаю, почему Старый Лу и его жена по-другому ведут себя со мной и Сэмом. У Иен-иен есть прозвища для всех, но я никогда не слышала, чтобы она обращалась к Сэму — ни по прозвищу, ни по американскому имени, ни даже по его китайскому имени. Да и свекор, не считая первого вечера, к нам обоим почти не обращается.
— Сэм не ладит с отцом, — говорю я. — Ты заметила?
— Они часто ругаются. Старик зовет Сэма тоу кэ и чок кинь. Не знаю, что это значит, но вряд ли это комплимент.
— Он называет Сэма ленивым и пустоголовым.
Я мало общаюсь с Сэмом, поэтому спрашиваю:
— Это так?
— По-моему, нет. Старик настаивает, чтобы Сэм занимался рикшами, когда откроется Чайна-Сити. Хочет, чтобы он возил тележки. А Сэм не хочет.
— Да и кто бы захотел, — содрогаюсь я.
— Ни здесь, ни где-либо еще, — соглашается Мэй. — Даже если для людей это просто развлечение.
Я была бы не прочь еще поговорить о Сэме, но Мэй возвращается к своим проблемам с мужем:
— Они могли бы обращаться с ним как со всеми остальными мальчиками. Он мог бы работать с отцом после школы, мог бы помогать нам с Сэмом распаковывать ящики и расставлять товар по полкам. Но старик настаивает, чтобы он шел домой и делал уроки. Мне кажется, он просто запирается у себя и возится со своими моделями. И у него мало что получается, насколько я вижу.
— Я знаю. Я его вижу больше, чем ты. Я с ним целые дни провожу.
Не знаю, услышала ли Мэй горечь в моем голосе, но я услышала и торопливо продолжаю:
— Все знают, что сын — это большая ценность. Может быть, они хотят, чтобы он когда-нибудь унаследовал дело.