С этими мрачными мыслями я подымаюсь по лестнице, сбрасываю пропахшую потом одежду и кидаю ее в кучу в углу комнаты. Я забираюсь в постель и пытаюсь не заснуть, чтобы насладиться несколькими минутами тишины и покоя рядом с дочерью, сопящей в своем ящике.
Рождественским утром мы одеваемся и присоединяемся ко всем в гостиной. Иен-иен и Старый Лу клеят разбитые вазы, которые прибыли из закрывшегося сувенирного магазина в Сан-Франциско. В кухне Мэй помешивает джук в горшке. Верн сидит рядом с родителями, на его лице — смесь надежды и отчаяния. Он вырос в Америке и учится в американской школе, поэтому знает, что такое Рождество. За последние две недели он принес домой несколько рождественских украшений, которые сделал в классе, но кроме этого ничто в доме не говорит о празднике: у нас нет ни чулок с подарками, ни елки. Видно, что Верну хочется справить Рождество, но что он может сделать? Он живет в родительском доме и должен подчиняться установленным здесь правилам. Мы с Мэй переглядываемся, смотрим на Верна и вновь поворачиваемся друг к другу. Мы прекрасно понимаем его чувства. В Шанхае мы с Мэй праздновали Рождество в школе при миссии, но мама и папа этот праздник не признавали. Здесь нам хочется справить его как ло фань.
— Что будем делать сегодня? — оптимистично спрашивает Мэй. — Может, сходим к церкви на Плазе и на Ольвера-стрит? Там гуляния.
— Мы с этими людьми вместе делать ничего не будем, — отвечает Старый Лу.
— Я не говорю, что мы должны что-либо делать вместе с ними, — возражает Мэй. — Я просто подумала, что было бы интересно взглянуть, как они празднуют.
Но мы с Мэй уже поняли, что спорить с нашим свекром бессмысленно. Хорошо еще, что мы сегодня не работаем.
— Я хочу пойти на пляж, — предлагает Верн. Он подает голос только в тех случаях, когда ему действительно чего-нибудь хочется. — Можно поехать на трамвае.
— Слишком далеко, — возражает старик.
— Зачем мне их океан, — фыркает Иен-иен. — У меня здесь есть все, что мне нужно.
— Так оставайтесь дома, — предлагает Верн, ко всеобщему изумлению.
Мэй поднимает брови. Я вижу, что ей тоже хочется пойти, но я не собираюсь тратить наши свадебные деньги на подобные глупости, а Сэм имеет дело с деньгами только в ресторане.
— Можно повеселиться и здесь, — вмешиваюсь я. — Можно пройтись по Бродвею и поглядеть в окна универмагов. Все украшено к Рождеству. Тебе понравится, Верн.
— Я хочу на пляж, — упорствует он. — Хочу к океану.
Никто не отвечает, и он отодвигает стол, уходит в свою комнату и хлопает дверью. Несколько минут спустя он выходит, зажав в кулаке несколько долларов.
— Я заплачу, — говорит он застенчиво.
Иен-иен пытается отнять у него деньги, говоря нам:
— Кабан легко расстается с деньгами, но вы не должны этим пользоваться.
Верн вырывается и поднимает руку так, чтобы она не могла достать.
— Это мой подарок к Рождеству моему брату, Мэй, Перл и Джой. Мама с папой, оставайтесь дома.
Наверное, это самая длинная речь, которую кто-либо когда-либо от него слышал. Поэтому мы повинуемся. Мы впятером отправляемся на океан, гуляем по пирсу и мочим ноги в ледяном Тихом океане. Мы следим за тем, чтобы Джой не обгорела под непривычно ярким зимним солнцем. Вода блестит под солнечными лучами. Вдали по морю перекатываются зеленые холмы. Ветер и шуршание волн уносят с собой наши тревоги. Возвращаясь к Верну и Сэму, сидящим с ребенком под зонтиком, Мэй говорит:
— Как это мило со стороны Верна.
Впервые она сказала о нем что-то хорошее.
Две недели спустя женщины из фонда «Помощь Китаю» приглашают Иен-иен в Уилмингтон на демонстрацию у верфей против отправки в Японию сырья для металлургии. Я уверена, что Старый Лу запретит ей туда ехать, но он удивляет нас всех, ответив:
— Можешь поехать, если возьмешь с собой Перл и Мэй.
— У тебя останется слишком мало работников, — говорит Иен-иен. Надежда на поездку и страх, что старик передумает, смягчают ее голос.
— Не важно. Не важно, — отвечает он. — Дядюшки поработают дополнительные часы.
Иен-иен никогда бы не позволила себе улыбнуться, тем самым демонстрируя свою радость, но все мы слышим, как счастливо звенит ее голос, когда она обращается к нам с Мэй:
— Вы поедете?
— Разумеется, — отвечаю я. Я не пожалею сил для сбора денег на борьбу с японцами — безжалостными и неутомимыми в своей тактике выжженной земли: убить все живое, все сжечь, все разрушить. Мой долг — помочь женщинам, которых насилуют и убивают. Я поворачиваюсь к Мэй, ожидая, что она, разумеется, присоединится к нам — хотя бы для того, чтобы выбраться на денек из Чайна-Сити. Но она пожимает плечами.