—Думаю, больше.
—Правильно думаешь! Гораздо больше. Причем гораздо меньше рискуя. Почему б тебе не пойти ко мне в охрану, Кудрявцев? Мне такие люди нужны. Тем более у нас общие знакомые, так что мы уже и так связаны ниточкой.
Не «одной ниточкой связаны» или, упаси Бог, «повязаны», а просто: «связаны ниточкой». Тонко. Коля оценил.
—У меня дни заняты. Я учусь, — проинформировал он.
—Чему?! Ты уже такое образование получил, что другому человеку и учиться-то больше ничему не надо. Ты это доказал сегодня в «Виконте». То, чем ты сейчас занимаешься, в чем достиг мастерства, — вот твое призвание! Чему тебе еще учиться?
—Энергетическому машиностроению.
—Миша, он шутит?
—Не думаю, — пожал плечами белокурый исполин.
—Жаль, Кудрявцев. Искренне жаль. Но настаивать не буду. А вот альтернативу предложу. Пойдешь ко мне в инкассацию?
—То есть?
—Уф... Вот и «Дольче Вита». Приехали. В общем, иногда мои люди крупную наличку таскают, ну, и нужно проследить, чтоб их не обижал никто в дороге. Два-три вечера работы — семь сотен в неделю. Миша тебе подробней объяснит. Выгружаемся, герой праздника!
Пустота улиц навеяла ей мысль о том, что на самом-то деле лучшей ее подругой, лучшим другом, самым откровенным собеседником и самым сокровенным слушателем всегда было ее одиночество. Сейчас оно вновь оказалось рядом, но она не понимала — хотят ее выслушать или, наоборот, что-то сказать.
Она шла и шла по широкому проспекту и в каждой темной ночной лужице — видимо, за то время, которое они провели в «Виконте», прошел дождь — видела отражение собственной души.
«Хорошо хоть червей не завелось. Ночная мелкая лужа на темном асфальте, — подумала она о себе, глядя под ноги, — но зато темно. Что-то поблескивает, но — темно и холодно. И кое-где уже начинают появляться радужные, но ядовитые пятна бензина. Коленька!» — так раньше она вздохнула бы: «Господи!».
Но тотчас, горько улыбнувшись, Лена возразила сама себе: «В кабаке твой Коленька. Так что хватит ночных прогулок, пора домой. К спонсору. Чужой дом — чужая жизнь. Найти бы хоть что-то свое! А зачем искать? Вот оно — ты сама!»
Она решительно просигналила рукой проезжавшей машине.
Подсадивший ее водитель, наверное, остался самым изумленным водителем той питерской ночи: еще бы, глубокой ночью, на пустынном проспекте, и вдруг — девушка в вечернем платье с накидкой, в наряде под семь сотен баксов! Надменно сунув в окошечко деньги и сухо назвав адрес, Лена безбоязненно уселась на заднее сиденье. Водитель попытался завязать разговор.
—Не стоит, — устало оборвали его.
И он понял, что действительно — не стоит. И чтоб заполнить странно сгустившуюся в салоне автомобиля тишину с появлением таинственной девушки, включил приемник.
Звучала часть неизвестной ему баллады:
Правы сторожа, что стоят у дверей,
считая их службу не шуткой:
ведь в каждом сидит столько разных зверей,
что просто становится жутко.
И всем начинает казаться порой,
что только самцы или самки
всё окружают похабной игрой
в этом людском зоопарке,
страшном и злом зоопарке.
Позади водителя вроде бы коротко всхлипнули. Да нет, это ему почудилось! Он посмотрел в зеркальце: холеное, спокойное лицо девушки на заднем сиденье. Разве такая крутая девчонка, разгуливающая по городу одна, в вечернем платье, и не побоявшаяся остановить случайную машину, может хныкать?! Никогда!
Поругаться с родителями окончательно и побежать догонять Наташу решимости так и не хватило. Олег вернулся в квартиру.
Что вы наделали! — с горечью бросил он и сразу прошел в свою комнату. И рухнул — прямо в одежде — на разобранную постель, еще хранившую Наташкин запах. Через пять минут он не выдержал. Вскочил. Снял две книги с книжной полки, достал из своего хитроумного тайника бутылку водки — с момента приезда Наташи этот напиток был ею запрещен, — сделал несколько глотков прямо из горла. Закурил. Он вроде бы и думал, но ни о чем. Или обо всем одновременно.
Донеслись звуки раздвигаемого дивана — родители ложились спать.
—Спокойной ночи, Олежек! — раздался из-за двери голос Марии Александровны.
«Куда спокойнее!» — хмыкнул он, достал из бара стакан, критически покосился на бутылку «Кахетинского», купленную им с Наташкой к уик-энду, и вернулся к водке.
Первый раз в жизни он сидел и пил один, вот так, без закуски, лишь закуривая очередные полстакана новой сигаретой. К нему не приходило ни малейшего желания поплакаться кому-то в жилетку, позвонить кому-либо из приятелей — тому же Илюхе, или Майку, или Сереге. Они бы поняли его, но к чему ему их сочувствие! И понимание! Он сам прекрасно все понимал, как ему казалось. «Да, все ясно, не ужились... Черт, но не бросать же родителей из-за... Да, но она-то бросила своих! Примчалась ко мне, надеялась. А что я мог сделать? Она же сама отказалась жить у бабушки!» Самого Олега просто передергивало от мысли, что ему пришлось бы жить в неудобной двухкомнатной «хрущевке» вместе с Наташкой и умирающей старушкой. Так хоть мать регулярно ездила, ухаживала. А может, все-таки?..