Я встряхиваю головой, стараясь избавиться от путаницы в мыслях, и следующие тридцать минут занятия лихорадочно строчу в тетради в жалкой попытке постичь гениальность «Гения и гения». К этой неделе нужно было прочесть первые двести страниц «Шума и ярости», и я уже отстаю. Еще я подозреваю, что скоро нужно будет писать эссе. Я мысленно обещаю себе на этой неделе собраться и выполнить задание. Забыться с помощью работы и книг часто значительно легче. Даже если это Фолкнер.
Остаток дня я занимаюсь разными мелочами. Забираю вещи из химчистки. Иду на почту, где с гримасой встречаю астрономический счет за телефонные переговоры. Делаю остановку у банкомата, где, к еще большей радости, обнаруживаю, что денег у меня осталось слишком мало. Ничего хорошего для меня и моего сотового, учитывая «разговор», который я имела сегодня утром со своими родителями. Нужно расспросить Активиста Адама о способах быстрой добычи денег. После философского развода (его слова, не мои) с родителями он решил поправить свои финансы. Короче говоря, он отказался от шикарной берлоги, которая до этого скрашивала его жизнь. Поскольку он озабочен тем, чтобы просветить мир насчет генетически измененных продуктов, опасностей потогонной системы и легализации марихуаны, он часто запродает свое тело науке. Медицинскому колледжу, поведал он мне однажды, всегда требуются добровольцы, готовые за большие деньги отказаться на неделю от еды или подвергнуться чему-то другому, столь же неприятному. Активист Адам как-то заработал 800 долларов за бег на тренажере по четыре часа в день в течение недели. Если хотите знать мое мнение, изнурение — небольшая плата за три пары туфель и бутылку «Вдовы Клико».
Я добираюсь домой вконец измученная. Считается, что в юности достаточно минимума сна, а скорость обмена веществ равна скорости света. Я с этим не согласна. Студенческая жизнь по-настоящему тяжела. Я просыпаюсь в десять утра и к пяти вечера уже себя не помню от усталости.
Включив телевизор, я с удовольствием отмечаю, что «Шоу Опры» все еще идет, за ним следует очередная серия «Жизни Марты Стюарт». Выясняется, что в глубине души я сорокадвухлетняя домохозяйка со Среднего Запада. Кто бы мог подумать?
Как раз в тот момент когда я начинаю погружаться в рассуждения Опры, в нашу гостиную просовывает голову Горячий Роб:
— Привет, Хло.
— Привет, дорогой.
— Ты видела Бонни?
— Нет, — безразлично отвечаю я.
— Как дела? — спрашивает он со слегка разочарованным видом, но все равно входит и садится рядом со мной на диван. Кудрявая каштановая прядь закрывает ему левый глаз, он убирает ее и смотрит на меня: — Переживаешь?
— В смысле? — спрашиваю я, притворяясь, что не понимаю, о чем он говорит.
— Ну, из-за шумихи вокруг твоей колонки. Бонни рассказала мне про всех этих идиотов, которые пишут тебе гадости. И про звонки, конечно. Некоторые из них довольно забавные, правда?
— Для тебя, но не для меня.
— Да, — быстро соглашается он, — извини.
— Ничего. Так что там у вас с Бонни? — спрашиваю я; мне не терпится сменить тему и столь же искренне не терпится услышать ответ.
— Ты знаешь, — отвечает он с полуулыбкой.
— Нет, не знаю.
— Она сексуальная, — говорит Роб в своей типичной манере уходить от прямого ответа.
— Да, но я не об этом.
— Она хорошая. И очень умная. В один из вечеров мы отлично поговорили о работах Киссинджера, которые он написал еще в Гарварде. Мы сошлись на том, что его лучшие работы были написаны именно там. Интересно, почему об этом почти не упоминают… Пожалуй, я сделаю это темой своего выпускного эссе. — Он умолкает и краснеет. — Разве вы не говорите на подобные темы? — добавляет он и хватает пульт от телевизора. Опра рассказывает о том, как изменить жизнь с помощью кашемира.
Роб сообщает немного больше, чем запланировал на сегодня, и мне это нравится.
— Оставь! Я ее обожаю! — вскрикиваю я. — И — нет, мы на подобные темы не говорим, потому что заставить Бонни выдать тайну не так-то просто. В одиночку мне не справиться, — поясняю я, пытаясь выведать у него еще что-нибудь, о чем и сообщу Бонни, как только она вернется домой.