В ночь на двадцать второе июля вражеская авиация уже совершила налет на Москву. Юлия помогла матери упаковать вещи и сказала:
— Я поеду с тобой, мама.
Это было в конце июля. Бои шли уже на Порховском, Ново-Ржевском и Смоленском направлениях.
Когда в Такмак начали прибывать письма из Москвы, мать спросила:
— Скажи, что произошло между вами?
— Ах, ничего особенного, — сказала Юлия.
Сначала она каждый вечер ходила на почту и, как все женщины, ждала писем, но в последнее время она даже не распечатывала конверты.
— Тебе письмо от мужа, — напоминала дочери Агата.
— Ага, — кивала та.
С сыновьями у Агаты были дружеские отношения, она не обременяла их своими поручениями и не навязывала своей воли. Может, именно поэтому они были с ней откровенны.
Было смешно слушать их рассуждения о девчонках. Они предпочитали товарищеские отношения кокетству и одинаково насмехались над чистюлями и над неряшливыми девочками.
— У этой юбка держится на одних булавках!
Юлия была другой. Озорная и ребячливая, на самом деле скрытная, неприступная и упрямая. Расспросами и просьбами Агате не удавалось вызвать ее на откровенность, и, только справившись самостоятельно со своим горем, она решалась поделиться с матерью.
Юлия не распечатывала писем мужа, они валялись стопкой за зеркалом, и мать ждала. Ждала, когда дочь сама придет и расскажет. Но Юлия помалкивала, и каждый день в воротах школы ее встречал сын Фатимы Ахмет. Люди видели, как они гуляли за деревней, шагая по дороге рука об руку.
Агата решила серьезно поговорить с дочерью сегодня же после уроков, по дороге домой. В этот день уроки у Агаты кончались на час раньше, чем у Юлии. Пришлось ждать в учительской.
— Я хочу поговорить с тобой, — сказала она.
Дочка бросила на нее вопросительный взгляд:
— А после нельзя?
— Нет.
В воротах стоял Ахмет и ждал. Агата увидела, как дочь обменялась с ним взглядом, и нахмурила брови. На приветствие парня она ответила довольно холодно и, не останавливаясь, прошла мимо.
— Ты же хотела поговорить, — резко сказала Юлия.
— Дома поговорим.
Дома они сели за стол. Ели как немые. Ни одна не начинала разговора. Агата в синем костюме, с теплым белым платком на плечах сидела прямо. Юлия никогда и не видела свою мать иной, все только в синем костюме, все такую же прямую, в платке, накинутом на плечи.
— Я хочу знать, что пишет тебе твой муж и почему ты не читаешь его писем? — спросила Агата и достала письма из-за зеркала.
— Хорошо, — сказала Юлия. — У них у всех одинаковое содержание.
Она открыла первое попавшееся.
— «Папу эвакуировали с институтом, мама уехала вместе с ним. Я остался в Москве. Кто-то ведь должен стеречь квартиру! Сама понимаешь, что значит отдельная квартира со всеми удобствами в Москве!.. Я пою в кинотеатрах перед началом сеансов. Пользуюсь успехом. Даже преподносят цветы… Роптать на продуктовые карточки нет причины, я ни в чем не нуждаюсь! Вчера ел колбасу и думал о тебе. Это ужасно, что ты должна жить где-то на периферии и учить сорванцов… Мечтаю о тебе. Отрастил маленькие усы. Говорят, они мне идут. Хотелось бы мне знать, как ты на это посмотришь?»
Юлия подвинула письма к матери:
— Читай сама. Читай, если хочешь!
— Ладно, — отказалась Агата и вздохнула.
Юлия обхватила ладонями лицо матери и осыпала поцелуями — так же, как в тот раз, несколько лет назад, когда она пришла и объявила: «Я выхожу замуж!»
— Что же будет дальше, дочь моя? — спрашивала Агата.
— Я люблю Ахмета.
— Ты старше его! — воскликнула Агата.
— Ну и что же?
— Ты учительница. А он? Он даже среднюю школу не кончил!
— Учиться всегда успеет!
— Дитя, — грустно сказала Агата, — в один прекрасный день он уйдет на войну.
— Ну и что ж — я буду его ждать!
— А если он погибнет?
— На то он и мужчина! — гордо ответила дочь.
Юлия понимала, что хотела сказать мать. Что она поступает легкомысленно, что еще встретит достаточно мужчин, и, может быть, более подходящих. Но мать сказала:
— Смотри, твой Ромео уже ждет на улице. Позови его в комнату!
Лутсара искали несколько дней подряд. Копали снег, обыскивали пустынный берег реки. Здесь и раньше в бураны заносило снегом лошадей и пешеходов. Ванда лежала сломленная, на голове компресс. Она была виновата! Она отпустила лейтенанта в пургу! Ром сидел рядом с ней, гладил ее руку и морщил растерянное лицо.
Лейтенант так и пропал. Вскоре поползли совершенно фантастические слухи. Говорили, будто он перебежал к врагу, будто он был немецким шпионом, будто его поймали уже за Казанью, где он фотографировал военный завод, а в Ольгово кто-то будто бы видел, как волчья стая разорвала его на куски, и еще говорили, что Лутсар явился в конюшню, угрожая револьвером, велел запрячь лучшую лошадь и исчез неизвестно куда.