Возвращаясь сейчас домой, Гуннар надеялся, что первой увидит жену. Все время, пока они были в разлуке, он думал только о ней. О ней и об их неудачной семейной жизни. Да и нужен ли он Лиили, человек с больным сердцем? Уж если военная комиссия признала его негодным…
Дома Гуннар узнал, что жена ушла, и внутренне осудил мать. Но Ванда была такая несчастная, постаревшая и расстроенная. Гуннар никогда еще не видел ее такой. Ее голова дрожала, когда она рассказывала обо всем случившемся:
— Я спросила: «Неужели мы действительно такие плохие, что с нами нельзя жить под одной крышей?..» Мы провожали ее до конца деревни, отец нес чемодан, я плакала, поцеловала ее и просила навещать нас и писать. Но ведь ты знаешь Лиили, какая она замкнутая и скрытная. Мы еще долго стояли и смотрели ей вслед. Надеялись, что она вернется, ждали каждый день. Отец часто сидит у окна, я знаю, о чем он думает и почему так сидит.
Ванда посмотрела на сына покорно, словно ожидая удара. С того момента, как Гуннар сообщил о своем возвращении домой, Ванда готовилась к этому разговору и боялась его.
Гуннар нахмурил брови. Уж лучше бы вообще молчали! Порой достаточно какой-нибудь мелочи, чтобы склонить смятенную душу на свою сторону. И мать снова победила. Голова Гуннара упала на грудь, и Ванда увидела, что волосы у него седые.
— Слишком рано, — сказала она грустно.
— Война не спрашивает возраста. Для войны все одинаково старые, даже младенцы.
Беззвучно плача, Ванда стала стелить чистые простыни, надевала на красные подушки наволочки и достала из чемодана пижаму из мягкой фланели.
Гуннару стало жалко мать, ведь она так молила глазами простить ее. «Жена может уйти, — думал Гуннар, — но мать всегда остается». Он встал, подошел к матери и положил ей голову на плечо. Мать остается…
— Ты почитаешь мне вечером что-нибудь вслух? — спросил Гуннар.
Ванда вытерла глаза и кивнула.
Весна все приближалась. По ночам заморозки, днем оттепель, и лишь с северной стороны на крышах оставались белые заплаты снега. Худые вороны в поисках пищи спускались прямо во двор, клевали какую-нибудь торчащую из-под снега тряпку и, разочарованные, снова взлетали. Огромной стаей они кружились над столовой Аньки, как собаки налетали на помойное ведро или сидели неподвижно в конце деревни на верхушках высоких берез и наблюдали, что делается на заднем дворе больницы.
Весна все приближалась, и солнце топило снег.
Однажды утром увидели, что черная воронья стая, каркая, кружится у реки. Что они могли найти там, на голом месте? Потом прибежали дети и объявили, что в придорожном сугробе в глубоком снегу стоит труп.
Ганеев, который сидел в комнате у Аньки и пил из блюдечка чай, мгновенно привел себя в надлежащий вид, привесил сумку на пояс. Мимо столовой к речке, вниз по улице, бежали люди, мчалась вся школа. Классы остались пустые, с распахнутыми настежь дверями.
Ганеев расталкивал людей, некоторые шептали:
— Милиция идет!
Труп был уже выкопан и лежал на снегу.
— Так, так, — сказал Ганеев и раскрыл свою сумку.
Кто мог подумать, что именно здесь, у дороги, надо искать Свена Лутсара? После метели перерыли весь берег реки. Копали три дня. А отсюда даже волки не догадались его вытащить. Лицо его почернело, щеки ввалились, рот раскрыт, в глазницах снег, а волосы под теплыми лучами солнца начали понемногу оттаивать. Руки в красивых сине-пестрых перчатках, а на шинели потемневшие золотые пуговицы с тремя львами. Кристина ни разу не посмотрела в лицо умершего, ее взгляд вдруг приковали к себе рукавички, в которых был Лутсар: сочетание цветов, орнамент и вязка говорили о том, что их наверняка связала эстонская женщина. «Свен не был шпионом», — подумала Кристина с облегчением. Не проронив ни слезинки, Кристина молча повернулась и пошла обратно в школу. Ожидание кончилось, Свен больше никогда не вернется.
Разве он когда-нибудь был?
Очень тяжело подействовала эта история на Ванду Ситска. Она считала себя виноватой в смерти Лутсара. Ночами она мучилась на постели и пыталась представить себе тот несчастный вечер. Как же это было?
Она сказала:
— Будет буран! — и закуталась в платок.
Ром и Лутсар играли в карты.
— Почему ты думаешь, что будет буран? — спросил Ром.
— Луна надела рубашку, — ответила Ванда. Ревматизм мучил ее. «Долго еще собирается сидеть лейтенант?» — думала она.
Тут началась пурга.
— Метет! — воскликнула Ванда.