— Это тебе, Лиили, — сказала Ванда.
Все было знакомо — миски, порции каши, постоянный порядок раздачи. Гуннар ел в постели, и Ванда мягко улыбалась. «Тут ничего не изменилось», — подумала Лиили. Днем они с Гуннаром были на кладбище. Все могилы еще под снегом, и они промочили ноги. Лиили не могла точно сказать, где могила ее ребенка, — и они повернули домой. Нужно было ждать, пока сойдет снег.
— У нас могли быть еще дочери, — сказала Лиили, глубоко вдыхая сочный запах оттепели. Что-то напоминало приятный запах вспаханной земли, но дышать было тяжело. Гуннар неопределенно усмехнулся, это не могло быть ответом. До дома они не сказали ни слова, не о чем было говорить. Только у двери Гуннар сказал:
— Настоящая весна.
И Лиили ответила:
— Да.
Она предложила помочь свекрови по хозяйству, но Ванда отказалась, доброжелательно ворча:
— Почистить пару картошек нетрудно, не стоит из-за этого пачкать руки!
Ванда уселась на маленькую скамеечку, с одной стороны корзина с картофелем, с другой — тазик с водой, работала и время от времени поднимала глаза и улыбалась сыну и невестке.
— Хочешь что-нибудь почитать? — спросил Гуннар и предложил жене книги. Лиили хотелось бы постирать белье, вымыть пол, петь, лежать, положив голову на грудь Гуннара! Но она сидела, завороженная улыбкой Ванды. Она взяла предложенную книгу и стала читать, не понимая ни одной строчки, ни одного слова.
Теперь, когда Роману Ситска не в кого было влюбляться и некому было влюбляться в него, он даже дома чувствовал себя покинутым. И однажды он торжественно произнес:
— Я нанялся на работу!
— Ну? — удивилась Ванда. Но поскольку она больше ничего не спрашивала, Ром объявил:
— Буду кладовщиком.
— И ты не боишься ответственности? — кольнул Гуннар.
— Ерунда! — махнул отец рукой.
Вечером, после чаепития, Ванда, как всегда, стала читать своему сыну вслух. К этому Гуннар привык с детства. В вечерние часы мать и сын принадлежали друг другу. Ром и Лиили были предоставлены самим себе, могли слушать, могли делать, что им нравилось. Лиили пошла к Татьяне Лесковой.
Свекор проводил ее до конца деревни, грустно вздохнул и безучастно поплелся обратно. Ему было скучно. Дома он подсел поближе к огню, вынул из кармана жилета часы, приложил к уху, послушал и потом начал разбирать их.
Теперь уже никуда нельзя было пройти по сухому, а крыльцо буквально утопало в талой воде. Ночью на дороге, где грязный снег перемешался с глиной, замерзали лошадиные следы, а по утрам солнце снова растапливало тоненький ледяной покров, и земля превращалась в бескрайнее голубое море.
В одно такое свежее ветреное утро, в нежных утренних сумерках, Лиили бодро встала, умылась, убрала зубную щетку, мыльницу, свое полотенце, ночную рубашку и другие мелочи в чемодан и сказала:
— Ну так. Я должна ехать.
— Куда? — обреченно спросил Гуннар, словно угадывая мысли Лиили.
— Обратно.
— Как, — испуганно воскликнула Ванда, — разве вы не вернулись насовсем?
— Нет.
— Зачем же вы вообще приехали?
— Вас навестить. И на могилу к дочке, — ответила Лиили.
— Тебя здесь больше ничто не удерживает? — спросил Гуннар с легким волнением и тревогой. Лиили покачала головой.
— Будь здоров, Гуннар! — она просто и уверенно пожала мужу руку.
Она не разрешила проводить себя, сказала, что чемодан легкий.
— Как же ты по такой дороге доберешься до места?
— Доберусь, — беззаботно улыбалась Лиили. — Пешком дойду, если нельзя на лошади.
Гуннар, освещенный солнцем, стоял в дверях и смотрел ей вслед. Ванда вышла из сумрака комнаты и сказала с упреком:
— Почему ты ее отпустил? Почему ты ее не удержал?
Гуннар упрямо смотрел на быстро удаляющуюся по дороге женщину, которая становилась все меньше.
— Разве ты ее больше не любишь?
«Помолчала бы!» — думал Гуннар о матери. Самый терпеливый человек, наверное, тот, кто способен обуздать свою ярость! Но зачем вообще злиться? Действительно, зачем? Все так и должно было случиться… И Гуннар сказал:
— Такой любви ей мало. Я должен был уйти вместе с ней.
— Почему же ты не пошел? — спросила мать осторожно и неуверенно.
— Теперь уже поздно, — сказал Гуннар и вошел в комнату. — Она хочет жить по-другому. Я плохой муж.
— Ты говоришь так, словно я во всем виновата! — Ванда громко разрыдалась.
У Гуннара было тяжело на душе. Но душу можно лечить, как и тело, она также должна поддаваться лечению, утешала себя Ванда и чувствовала от этого некоторое облегчение.