Я смеялась, Колль думал, что не верю его рассказу. Утверждал радушно:
— Все целиком как есть истинная правда!
Поскольку он продолжал держать трубку в руке и не брал в рот, я заключила: главный рассказ еще впереди.
Труута с хмурым лицом глядела перед собой в пол. Очевидно, история, которую собирался рассказать Колль, была ей знакома. Но я знала: старые люди хотят, чтобы их терпеливо слушали. Иначе обижаются.
Колль спросил, что я думаю о ливонской войне. Ну чего мне-то о ней думать? Тогда он сказал:
— А я все думаю и думаю: спорили о цене и торговались из-за этой Эстонии как барышники на ярмарке. С чего бы это им так нас хотеть? Было бы здесь серебро и золото или кедры и пальмы. Все озабочены, как дать нам хорошую жизнь и свободу. Своим-то умом мы уж и думать ни о чем не могли. И хотеть нам самим ничего не требуется.
На что намекал Колль, было ясно.
Я ощутила теплое чувство к Коллю. Была довольна, что он так относится к оккупантам. Особенно обрадовало меня его чувство превосходства над немцами. Эта черта присуща характеру моего народа. На протяжении всей истории любые невзгоды удавалось выдюжить лишь с помощью смеха. Ибо захватчику никогда не познать образ мыслей покоренного народа. Для этого немец слишком спесив и самоуверен. И в этом его слабость.
Пришлось сделать вид, будто такие разговоры меня не интересуют и не занимают. Поднялась. Сказала: мне пора идти. Колль стал удерживать. Мол, забыл рассказать еще одну новость: кладбище в Сильмусти должно получить колокол. Колоколами Колль интересовался по-прежнему. Но сейчас не могли придумать, куда этот колокол пристроить: то ли на кладбищенскую часовню, то ли даже на крышу школы.
Колль скрылся за шкафом. Оттуда послышалось бульканье. Принес кружку кваса. Вкусный квас. Только теплый. Стоял в комнате.
Труута вышла со мной во двор. Сразу спросила:
— Что-нибудь случилось?
Я выложила свои свежайшие новости. О сторожевых судах на Эмайыги. Попросила подыскать новое место для ведения передачи. Где-нибудь возле Луунья. Выяснить, как можно перебраться через лууньяский мост. На телеге было бы безопаснее. Да где ее раздобыть? Лошадей позабирали для армии. На хуторах оставили по одной или две лошади для полевых работ.
Анни не отказала бы мне, дала бы лошадь. Но под каким предлогом спросить?
Оставалось довольствоваться велосипедами.
Под вечер добралась до усадьбы. Еще издали увидела, что ремонтируют дорогу. Много мужчин. Ощутила беспокойство. Непонятно почему.
Грейдер приближался.
Я проехала мимо него.
Меня окликнули по имени. Оглянулась. Грейдер остановился. Из-за руля выскочил мужчина. Длинный, как верста. Побежал ко мне, махая рукой. Чего ему от меня надо?
Стояла остолбенев.
— Я знал, что найду тебя, — сказал Ууве.
Я кивнула. Внутри у меня все перевернулось. Могла ожидать чего угодно, но только не встречи с ним. Он обнял меня, прижал к своей груди. Его немецкий мундир пугал меня. Нужно было что-нибудь сказать. Но что? Спросила:
— Как ты сюда попал?
Он отпустил меня. Не умел делать сразу два дела: обнимать и отвечать на вопрос. Сказал, что их послали сюда чинить шоссе: в усадьбе разместят военный госпиталь. Когда, не знает.
— Вот оно что! — сказала я. Так вот отчего господин помещик заболел! Новость была для всех нас достаточно неприятной.
— Может, ты забыла меня? — спросил Ууве.
Он стоял передо мной без шапки, в рабочей одежде. Запыленный. На рукаве слово: «ТОДТ». Я положила палец на «ТОДТа». Ууве понял это по-своему и обиделся:
— А ты хотела бы увидеть меня в немецкой действующей армии?
Покачала головой.
— Нет. Думала, что ты на другой стороне, — сказала я, не скрывая разочарования.
— Русские не успели всех мобилизовать.
В его честности я не сомневалась.
Он рассматривал меня напряженно.
— Я стал для тебя чужим? — Он ждал, чтобы я возразила ему. Но я еще была в совершенной растерянности от неожиданной встречи.
Затем он спросил, что я тут делаю.
— Живу.
— Где?
— При усадьбе.
Ууве сказал: он никогда бы не подумал, что найдет меня здесь.
— Ты приходил к госпоже Амаали?
— Конечно. Она несла какой-то бред.
— А именно?
— Не помню. Но она точно была уверена в том, что ты подалась в Россию.
— И ты поверил?
— Почему же нет. Я только удивился, что ты уехала, не оставив мне никакого сообщения. Скажи, почему же ты не подавала признаков жизни, если все время жила тут?