Едем. А куда и зачем — сами не знаем. Вскоре чувствуем: есть хочется. На каком-то полустанке соскакиваем с поезда: молоком, хлебом и яйцами можно разжиться на любом хуторе.
Забываем цветы в вагоне. Обещаю нарвать новый букет. Ууве просит: не нужно! Я настаиваю: нужно! Разве праздник бывает без цветов! Мне нравится дразнить его. Любовь не должна становиться слащавой.
Только теперь вдруг обнаруживаю, что, торопясь в церковь, забыла в спешке снять фартук! Ууве хлопает меня по спине, чтобы я не задохнулась от смеха. Ах, вот почему меня рассматривали перед церковью с таким неприкрытым любопытством. А я-то думала, что все моей душой любуются.
Спрашиваю Ууве: не замечает ли он на мне чего-нибудь особенного? Он отвечает:
— Нет. — Что же это должно быть, чего он не заметил?
Велю поглядеть повнимательнее! Но мой солдат качает головой: ничего не видит. Это уже верный признак слепой любви. Спрашиваю:
— Слушай, ты влюблен, что ли?
— С чего ты взяла? — изумляется мой служивый.
Одной заботой меньше. Папа увез Марию к себе на хутор.
Я собиралась предпринять разведывательный рейд подальше. Но услыхала от Ууве: в округе собрано много войск. Поэтому посты на всех дорогах особенно усилены. Гражданским лицам проезда нет. Ну, а если с Ууве? На тодтовском мотоцикле?
Объяснила, куда и зачем хочу ехать: тетя заболела.
Ууве качает головой.
— И речи быть не может!
Мы сидели на задах усадебного парка. Возле каменной ограды. Лицом к полям. Сорняки выше головы. Я попросила: пусть Ууве расскажет о себе. Он спросил:
— Что рассказать?
— Все, чего я о тебе еще не знаю.
В сорок первом мы виделись реже. Ууве работал в деревне: механиком сельскохозяйственной школы. Его ценили. Не хотели отпускать: Ууве искал другое место. Поближе ко мне. Чтобы, как говорится, завести общий котел.
Я не могла понять: что же изменилось в нем за эти прошедшие годы? Он поднес к моим глазам свои руки. Растопырил пальцы. Спросил:
— Видишь?
— Ну?
— Они чистые. На них крови нет.
— Это ты и хотел мне сказать?
— Да. — Он зажал мое лицо ладонями.
— Ай! Больно! — сказала я.
— Ты думала обо мне?
— Допустим.
— Чего допускать? Думала или нет?
— Каждый вечер, после молитвы. — Я не могла сказать ему те слова, которых он от меня ждал.
— Почему ты больше не говоришь мне: «Мой служивый»? Как раньше?
— Да ведь ты теперь ТОДТ.
Он выругался:
— Черт возьми! Я только дороги и мосты ремонтирую!
— Врагу, — уколола я. Это его разъярило:
— В чем ты меня упрекаешь? Разве я виноват, что русские не успели вовремя мобилизовать всех!
Так оно и было действительно. Война длилась уже больше недели, когда наконец в Эстонии была объявлена мобилизация призывников. Лишь в середине июля дошла очередь других годов. Но к этому времени немцы были уже в южной Эстонии.
Я сказала:
— В твоих родных местах ведь есть болота.
— Думал я и об этом. Но там меня бы сразу выследили. Это было нереально.
Он лег рядом со мной на траву. Положил руки под голову.
— А дальше? — спросила я.
— Пришли немцы и забрали меня. Определили на службу в ТОДТ. Послали в Германию на курсы дорожных мастеров на три месяца.
— И потом?
— Потом отправили домой. Назначили дорожным мастером.
— А в Германии? Как было там?
Он пожал плечами.
— Обращались хорошо.
Я сказала:
— Ну видишь, как славно! На что же ты сетуешь?
— Не стану же я тебе врать. Рассказал все, как было.
Похоже, он был расстроен и разочарован. Сказал:
— Иначе представлял я себе нашу встречу.
Щипая обеими руками траву, спросила:
— Как же ты себе это представлял?
— Ты больше не дорожишь мной, — ответил он.
Я была не в состоянии дольше сопротивляться чувству, которое пыталась изо всех сил подавить в себе.
Он говорил нежности. И я ему. В траве. Наши руки знали, что мы больше никогда не потеряем друг друга.
Позже я по мгновениям перебирала в памяти то, что между нами случилось, чтобы снова, повторно пережить все это — мгновение за мгновением. Чтобы вновь и вновь — бесконечно оживлять все подробности, повторять слова, сказанные нами.
Мы обнялись, сжали друг друга в объятиях. Чувства перенапряжены, желания возбуждены. Лишь у сдерживаемой любви бывает такая сила.
Когда это утихло, мы услышали жужжание диких пчел. Журчание невидимого ручья. Он тек почти рядом с нами вдоль стены. Когда я глянула вверх, на темные деревья, закружилась голова. Наши тела еще были вместе, лица сближены. Внимательно изучали друг друга.