— Сколько же у нас этих крестин, по-твоему, будет?
— Столько, что в гнездышке станет тесно.
— А если у меня не хватит терпения ходить по навозной жиже? Захочу вовсе стать городской барыней?
— Да сбудется твое желание! — любезно согласился служивый. — Тогда купим тебе целый воз подушечек, чтобы ты возлежала на софе. Обзаведемся мопсом.
Я спросила:
— А еще что пообещаешь?
Он ответил:
— Лак для ногтей.
— А еще?
Он напрягся, но больше ничего не смог придумать.
— Ты должен знать, если собираешься жениться! Скажи, позволишь мне по утрам долго спать, столько, сколько мне захочется? Чтобы мои одноклассницы могли позавидовать хотя бы одному счастливому браку.
Ууве пообещал.
— А подашь мне кофе в постель?
— Непременно. Уже в пять часов утра. И корову доить приведу в комнату. Прямо к твоей кровати. Тогда сможешь забелить кофе молоком.
— Спасибо тебе, служивый.
— Пожалуйста, не стоит благодарности.
Так мы развлекали друг друга.
Он развел руки, чтобы обхватить меня. Я спросила, помнит ли он еще день своей конфирмации. Как я в фартуке явилась в церковь. Ууве согласился: любовь ослепляет. Сказал, что, когда вспоминал меня, тоскуя, я виделась ему в полосатом платье. Как пограничный столб.
— Почему пограничный столб? — поинтересовалась я.
Он не мог объяснить.
Я спросила так, в шутку:
— Ты был мне верен все это время? — Ответ могла предвидеть. Но Ууве смотрел на меня выпучив глаза. Словно в нем что-то оборвалось.
Дразнила его. Щекотала его лицо уголком своей косынки.
— Значит, не был?
Ууве и теперь не ответил. И вдруг я заметила, как в отчаянии исказилось его лицо, и поняла.
Мои глаза будто кричали на него. Он отступал и махал руками. Словно, падая, искал опору.
Я отошла и села в стороне.
…Мы кисли каждый в своем углу и не смотрели друг на друга.
— Ты не понимаешь, что так может случиться.
— Почему же со мной не случилось?
— Я ожидал, что ты мне этого не простишь!
Но я спросила:
— Когда это случилось?
— Разве теперь это имеет значение?
— Тогда почему? По крайней мере, это я хочу знать.
Выяснилось: шел ремонт моста. Он жил неделю в одном доме возле шоссе. Тогда-то и случилось.
Он назвал это случайностью, следовательно…
— Только один раз? — спросила я глупо. Словно это что-то меняло. Ответа не последовало.
— Значит, у тебя были и другие?
— Нет. Только одна! — крикнул Ууве.
— Знаешь ли, мне все это противно! И эта история, и ты сам. Ясно? Тебе ясно?
— Ты никогда и не пыталась понять людей, которые поступают не так, как ты, — сказал Ууве, ожесточаясь, дрожащим голосом.
— Да, — ответила я. — В этом ты прав. — Где взять силы, чтобы пережить еще и этот удар?
— Как ее зовут?
— Астрид.
— Молодая?
— У нее двое детей. Не мучь меня! — простонал Ууве.
Я крикнула:
— Ты еще осмеливаешься говорить такое! Кто кого мучает? — Закрыла лицо ладонями.
Вообще-то в этой истории не было ничего неслыханного: женщины горячо любили своих воюющих на фронте мужей и спали с кем попало. И фронтовики бредили своими женами. Носили их фото на груди и тоже спали с кем случай свел.
Я всего насмотрелась: шкурничества, мародерства, супружеской неверности. Но видела — и немало — верности. Любви до последнего вздоха.
— Им ты отремонтировал мост, — сказала я. — Но мост между нами ты разрушил.
И снова он спросил:
— Ты не простишь меня?
Я сказала:
— Нет.
Но почувствовала, что вовсе не уверена в этом. Даже несмотря на то, что теперь нас разделяли препятствия и в личных отношениях.
…Я ходила как мокрая курица. Меня подташнивало. На еду даже смотреть не могла. Суузи следила за мной озабоченно:
— Что с тобой? Может, ты беременна?
— Не зли меня! — Не хватало еще беспокойства по этому поводу.
Суузи приставала: расскажи, что произошло между тобой и Ууве? Она видела его на кольцевой дороге усадьбы, он ехал ей навстречу на мотоцикле. Суузи могла поклясться, что парень плакал.
Я сказала злорадно:
— Ну и пусть плачет! — Сама не знала, что заставило меня сказать так: боль или гнев.
— Не ври мне! — заметила Суузи. — Я же вижу, что это тебя мучает.
Господина помещика Отто Кобольда тоже постигли тяжкие огорчения. Он все ходил и смотрел на свои поля. Смотрел не отрываясь. Стоял у поля неподвижно. Долго. Словно что-то говорил плодородному полю. Затем, тяжело ступая, возвращался домой.