Суузи презирала оккупантов с присущим ей спокойствием и чувством превосходства. Словно хотела сказать: «Что с того, что на вашей стороне сила, но, вишь, яйца-то приходите у меня выпрашивать!» Оккупацию она познала лишь в пределах усадьбы и считала: простой солдат, поставленный в зависимое от начальства положение, в войне не виноват.
Так же говорил и Колль Звонарь. Он не мог бы назвать ни одно войско, в котором солдаты, посланные воевать, имели бы при этом хоть малейшую возможность поступать по собственному разумению.
Суузи спросила у меня:
— Неужели ты думаешь, что эти бельгийцы хотят умирать за Гитлера? Или мечтают о Железных крестах? Ни боже мой! Им только домой хочется. Только! Я знаю это наверняка. Лучше не спорь.
Паал подошел с азбукой. Спросил у матери:
— Что это за буква?
Мать ответила, что это «е».
— Такими овечками стали они теперь, когда война проиграна, — продолжала я разговор. — Еще год назад все они одинаково, очень и очень мечтали о Железных крестах.
Паал терпеливо стоял возле матери. Ждал. Суузи спросила раздраженно:
— Чего тебе?
— А если над буквой «е» две точки? — спросил Паал.
— Тогда это «ё», — ответила Суузи. — Вовсе не все мечтали о Железных крестах. Даже в начале войны. Я сама слыхала, как проклинали войну и Адольфа. Не суди о человеке лишь по тому, чей мундир он вынужден носить и чьи приказы вынужден исполнять.
Отношение к войне мы с Суузи выясняли впервые. Но при этом она говорила о простом солдате оккупантов, я же со всем гневом своей души о фашистах.
Суузи:
— Разве я их люблю? Но ведь, не спрашивая у меня, нас завоевали. И, не спрашивая у меня, их выбьют с нашей земли. Какое значение имеет мое личное отношение к этому? Ничего такого ведь никто у меня не спрашивал ни разу за всю мою жизнь.
— Отношение прежде всего нужно для самой себя, — сказала я.
Тут вошел Лаури и с порога заметил Суузи:
— Не говори так. Нас никто никогда не завоевывал, все только освобождали!
Паал дожидался перерыва в нашем разговоре. Наконец выбрал подходящий момент, спросил:
— А если над буквой «е» три точки, что это за буква?
Мы рассмеялись.
Паал обиделся, не хотел верить, что трех точек над «е» не бывает.
В газетах народу сообщали: «Великое противоборство продолжается с неослабевающим размахом!» Это вызывало смех, как вопрос Паала насчет «е» с тремя точками.
И еще: штрафовали владельцев садов, продававших ягоды по завышенным ценам. Норму выдачи хлеба уменьшили. Публиковали инструкции и подгоняли ход уборки урожая. Напоминали о сроке сдачи овечьей шерсти весеннего настрига.
На краю болота все еще стояли войска. Ничуть не сдвинулись. Поскольку другого выхода не было, решили рискнуть: расположиться для сеанса связи с Центром в каком-нибудь ольшанике на одном из удаленных от дома пастбищ.
Наконец нашли подходящее место: кругом безжизненная округа. Лишь торчат каменные стены хлева без крыши.
За пастбищем густой лес: в чаще темно и холодно. Труута сообщила координаты и время, просила сбросить батареи по сигналу карманных фонариков.
Ответа не услышали. Очевидно, наши батареи совсем сели. Все же мы надеялись, что хотя бы услышали нас. Нам только и оставалось: надеяться на лучшее и готовиться к худшему.
Обсуждали наше дурацкое положение:
— Попробуй Суузиных оладий, — предложила я.
Суузи удавалось делать оладьи даже на скисшем молоке, пускавшем пузыри. Но Труута отказалась. Лицо хмурое, как грозовая туча.
— Пошли обратно, — сказала она вдруг. Я подумала, что она заторопилась домой.
— Нет. Назад, через линию фронта.
— Это самоубийство.
— Пойдем через Печорские леса. Еще не поздно.
— Какой в этом смысл?
Труута:
— Если мы больше не в состоянии выполнять свое задание, то не имеем права оставаться в тылу противника.
Я:
— Не ерунди! Теперь это уже почти не тыл противника! Земля наша и народ наш. И не сегодня завтра наши войска прорвут фронт.
Да и не было у нас приказа возвращаться. В том, чтобы остаться здесь, я не видела ничего противоречащего установкам, которые нам дали. Исходила из логики ситуации.
Труута уставилась на свои обтрепанные до белизны носки туфель. Мне казалось, что я убедила ее. Но она сказала:
— Ты поступай, как считаешь для себя правильным. А я все равно пойду обратно.
— Послушай! Нельзя же быть такой тупоголовой!
— Можешь обзывать меня сколько угодно, — сказала она. Но ведь я этого не хотела.
— Я не хочу тебя оскорблять. — Я не скрывала своего огорчения. — С тех пор как нас сюда забросили, мы ничуть не сблизились.