Я объявила: нам пора домой. Скоро комендантский час. Дружески посоветовала гренадеру глядеть в оба. Больше доверять лесу, чем полям и лугам. Он сказал, что и собирался дождаться прихода ночи в лесу. А затем раздобыть на каком-нибудь хуторе одежду и пищу.
— Давно уже мог бы сменить одежду.
— Не удалось, — ответил гренадер.
— Что же тебя сюда привело? Ведь леса есть и в других местах.
Гренадер не ответил. Видно, у него имелась своя цель.
— Оставь мне малину, — сказал он.
— Какую малину?
— Давай малину! Ты же сказала, что пришли по малину. — Он вдруг сделался раздражительным. Щека подергивалась.
— Ха, — сказала я. — Мы тут такие же чужие, как и ты. Местных лесов не знаем. Пришли, да, по малину, но сам же видишь: она тут не растет. Лес слишком темный и густой.
Но гренадер впился взглядом в корзину на руке Трууты. Ясно, надеялся найти там съестное. Я схватила корзину. Пусть попробует отнять ее у меня! Дала понять, что вижу его насквозь:
— Неужели ты, братец, думаешь, что городские девушки, посланные на работу в деревню, разгуливают в лесу с ветчиной и куриными яйцами в корзинах?
Небрежно покачала корзину. Словно намеревалась в шутку нахлобучить ее ему на голову. Но маленький передатчик был все же довольно тяжел, чтобы так небрежно помахивать.
— Хочешь получить на память пустую корзину? — спросила я. — Думаешь: увидят тебя с корзиной и решат, что ты Красная Шапочка?
Гренадер осклабился. Оценил шутку. Белоснежные зубы казались волчьими клыками.
Вечером следующего дня мы вновь пришли к развалинам сгоревшего хлева. Как сообщили вчера Центру. Правда, побаивались, что можем и на сей раз встретить бродячего гренадера. Вдруг он решил задержаться здесь?
Выпала роса, и было холодно. Времени вдоволь. Разговор у нас не ладился, как и в большинстве случаев. О чем бы мы ни говорили. Например: Труута считала уважение важнее любви.
— Если ты не заслуживаешь уважения, что это за жизнь?
Я:
— Если ты не испытала любви, значит, ты вовсе не жила.
Глупый спор.
Темнело.
Развести заметный с самолета костер было опасно. Поэтому мы и решили использовать для сигнализации свои карманные фонарики. Нас окружали четыре каменных стены. Снаружи никто не смог бы ничего заметить. Но наша надежда была столь же слабой, как и свет фонариков.
Мы прождали до трех часов ночи. Самолета не было. Зато где-то пускали ракеты, и было слышно, как время от времени со стороны Тарту били зенитки.
— Может быть, наш самолет не смог прорваться?
Труута предполагала то же самое.
— Придем завтра еще раз?
Она согласилась.
Техванус видел, как я на заре вернулась домой. Помог перетащить велосипед через каменную ограду. Теперь в воротах усадьбы ночами дежурил патруль. Поэтому пришлось перелезать через ограду со стороны поля.
Техванус покачал головой. Сказал: такую, как я, ни один парень в жены не возьмет.
— Почему же, Техванус? Разве я кривоногая или косоглазая?
Техванус покачал головой.
— Свежая ты, и все женские прелести у тебя имеются.
Я засмеялась:
— Но ведь это же самое главное!
— Ты вечная шлендра. А кто вспоминает о доме лишь под утро — из такой хорошей хозяйки не получится.
Я глубоко вздохнула: виновата, мол. Но у Техвануса, видно, на душе было что-то еще.
— Даже парень из ТОДТа понял это. Больше за тобой не гоняется.
— Ты прав, Техванус. Оно и хорошо, если останусь плесневеть. Замужество — сбруя, а мне неохота тащить воз. Неохота возиться с домашним хозяйством и в поле тоже. А особенно — над картошкой корячиться.
— Город тебя испортил. Все зло идет из города.
— Наверное.
Похоже, Техванус огорчался, что во мне погибла достойная женщина. Но он все же попытался найти во мне что-то хорошее. Сказал, что на сенокосе я работала — только держись.
— Ох, Техванус, это ты говоришь просто по своей доброте сердечной.
Время сенокоса минуло. Настала пора уборки ржи. Кочаны капусты уплотнялись. У иван-чая краснел лишь верхний пучок. Краски стали более сдержанными. Все зеленое — серьезным и пыльным.
Время двигалось вперед. Красная Армия тоже. Конец немецкой оккупации был близок.
Следующим вечером перетащила велосипед через стену ограды. На сей раз из усадьбы в поле. В небе собирались облака. По обеим сторонам дороги шелестела рожь. Колосья жаловались на тяжесть. Дороги ужасно пылили. Принялся было накрапывать дождь, но тут же перестал.