— Никакого банта! — сказала Суузи. — Мы ведь не на праздник идем.
Пийбе:
— Почему нельзя бант?
Суузи:
— Я сказала уже — мы идем на похороны.
Пийбе:
— А разве, если похороны, тогда нельзя?
Корову и кур оставили за семью замками. Техванус и Юку уже ждали перед баней. Дети нетерпеливо залезли в карету. Их восхищению не было предела, когда они плюхнулись на старые потрескавшиеся кожаные сиденья. Я велела им сидеть тихо. Они действовали Суузи на нервы.
Техванус сидел на козлах. На нем был выходной костюм с жилеткой. Сапоги. Шляпа. А еще говорят, будто одежда не делает человеком.
И держался Техванус подобающе: серьезно и с достоинством. Только старый господский Юку шагал по шоссе со скучной мордой. Того и гляди начнет зевать. Техванус журил его:
— Юку! Юку!
Навстречу ехали военные машины. На карету и Юку смотрели как на привидение. В открытом кузове одного военного грузовика солдаты даже встали, глядя нам вслед. У меня это вызвало беспокойство. Так, ненароком, мы могли заинтересовать и людей из «Омакайтсе». Если случайно встретятся. Ведь у нас с Суузи был один аусвайс на двоих.
Я попросила:
— Техванус, погоняй все-таки Юку! Он спит на ходу.
— Юку! Юку! — кричали двойняшки. — Не смей засыпать!
— А Юку и вправду хочет спать? — спросил Паал.
— Да, — ответила я. — Он сонный. Всю ночь играл с Техванусом в дурака.
Но Техванусу было жаль стегать лошадь.
Какой-то наглый пес притаился в канаве. Бросился на нас с урчанием. Чуть не угодил под колеса. Голос он потерял еще раньше, ссорясь с проезжими. Долго преследовал нас по шоссе. Прежде чем отстал. Тяжело дышал, высунув язык.
Но Юку даже не изволил заметить его.
Веста — бобылка, живущая в баньке, вышла к воротам. С великим изумлением смотрела на приближающуюся карету. Не связывала ее с похоронами. Не узнала нас. Поэтому не подошла с расспросами.
Уже виднелись развалины «Черного журавля». И тут Суузи вдруг закричала:
— Венок забыли!
Техванус остался непоколебим:
— Возвращаться не стану!
Я утешала сестру: достаточно и того цветка, что у меня в руке. Но настроение Суузи было испорчено.
Анни уставилась на карету и Юку. Сказала только:
— О-о господи!
Хозяина Постаменди вместе с кроватью перенесли поближе к гробу. Он сидел спокойно. Рассматривал нас. Суузи и Техвануса не узнал. Спросил: кто они такие? У меня допытывался: жив ли еще старик Метсавере? Я сказала, что папа еще жив.
— А у меня ноги отнялись, — пожаловался он.
Это было единственное, что его беспокоило. Старческое слабоумие позволяло ему заниматься только своим личным недугом.
Я положила цветок в гроб матушки. Суузи снова сетовала, что забыли венок. Действительно жаль. Анни ходила взад-вперед. И когда с нею заговаривали, она хотя и смотрела на говорящего, но не слышала и не понимала. Это было видно по ее лицу.
Суузи дала волю слезам. Возможно, что у гроба матушки Постаменди она оплакивала Лаури. На похоронах в большинстве случаев жалеют себя и оплакивают свое горе.
Техванус не смолчал, спросил у Олександера: он ли смастерил гроб?
Сказал:
— Друг, это ты сработал не по-людски.
Мой злой взгляд заставил Техвануса умолкнуть. Ну чего он придирается! И так всем грустно. Но гроб и впрямь был неуклюжим. Непривычным.
Приветливость и доброе сердце хозяйки Постаменди привлекали к ней людей. Много было знакомых и друзей. Но теперь, в худое время, не оказалось никого, кто пришел бы проводить ее в последний путь. Друзья и соседи разъехались, спасаясь от войны.
Только бобылка Веста пришла. Принесла букет георгинов. Пийбе взвизгнула от восторга: один цветок розовее другого. Огромные, с голову ребенка. Такие георгины — выше человеческого роста — не росли больше нигде в округе.
Мужчины накрыли гроб крышкой. Невероятно тяжелой. Гроб не влезал в карету. Пришлось засунуть его почти стоймя. Головой вверх.
Бобылка Веста согласилась остаться с паралитиком.
Техванус уселся на облучок. Юку разок оглянулся, пошевелил ушами. Затем со вздохом тронулся.
Мы шли за каретой.
К счастью, погода стояла хорошая.
Солнце в приветливом небе. Стерня сверкала как медная. Гравий на дороге трещал под колесами кареты. В воздухе над головой — птичьи стаи.
Техванус опять взбодрил Юку.
Никому не пришло в голову, что можно было запрячь в карету лошадь с хутора Постаменди.
Случилось то, чего я опасалась: на полдороге нашу траурную процессию остановил патруль. Три вооруженных омакайтчика. Как и положено, почтительно сняли шапки. Один из них — однорукий: рукав висел пустой.