Спросили: кто умер?
Анни ответила: мать.
Они были не местные. Рассматривали нас. И гроб. Гроб особенно внимательно. С подозрением. Не без причины: капитальное сооружение.
Попросили поднять крышку гроба.
— Зачем? — испуганно спросила Анни.
На это один потребовал уже нетерпеливо:
— Откройте гроб!
— Господи! — воскликнула Анни. — Неужели они думают, что мы везем в гробу пушку? Или снаряды?
— Или листовки! — добавила Суузи ехидно.
Я стояла как посторонняя, поодаль. Грызла травинку.
Олександер приподнял крышку. Техванус бросился помогать. Патрульный шарил напряженным взглядом по глубокому ящику.
— Прикажете и покрывало снять? — спросила Анни.
— Не надо, — сказал патрульный.
Олександер и Техванус положили крышку на место.
— А сами вы откуда? — спросил патрульный.
— Из усадьбы Кобольда, — добродушно ответил за всех Техванус.
— Почему не в армии? — спросил патрульный.
— У меня бумага, — ответил Техванус.
— Что за бумага?
— Дурацкая бумага! — крикнул Паал.
Я дала ему подзатыльник. Пригрозила:
— Нишкни!
Техванус неторопливо достал из внутреннего кармана пиджака бумагу. Лицо его расплылось в широкой дружелюбной улыбке.
Мужчина прочитал. С интересом оглядел Техвануса. Ища в лице его подтверждения написанному в бумаге. Вернул справку Техванусу. Спросил, указывая на Олександера:
— А этот?
— У него бедро прострелено, — ответила Анни.
— Пусть он сам ответит.
— Да, — подтвердил Олександер. Вежливо повернулся спиной. Спустил брюки. Показал бедро. У него справки не потребовали. Олександер надел брюки.
Больше не допрашивали. Позволили ехать дальше. Спросили только: откуда взяли такую карету?
— В каретном сарае господина Кобольда, — сообщил Техванус.
Мужчины освободили дорогу. Техванус взобрался на облучок. Юку оглянулся. Вздохнул. Тронулся в путь. Немного погодя остановился. Справил малую нужду. Техванус засмеялся.
— Так бывает всегда, когда Юку пугается.
Техванус признался: в первый миг он тоже испугался, подумал, что хотят отобрать Юку. И карету в придачу. Ведь в немецких извещениях говорилось: пусть земледельцы сохраняют хладнокровие и не тревожатся о реквизируемых лошадях. И лошадей и перевозочные средства берут лишь на время, пока не отпадет необходимость.
Но в сообщениях не уточнялось, и Техванус не знал, сколько потребуется оккупантам времени, чтобы отпала необходимость.
Если бы Юку и карету отняли, пришлось бы Техванусу с Олександером нести гроб до кладбища на себе. Этого он и боялся больше всего. Гроб ведь тяжеленный. Словно сколочен из потолочных балок.
Анни отошла в сторону и села на край придорожной канавы.
Разразилась громким смехом.
Уж не свихнулась ли?
— Анни! Анни! Что с тобой?
Анни подняла лицо от ладоней. Сказала:
— Вот это похороны! Кошмарная шутка!
Я помогла ей подняться. Карета с гробом ждала на шоссе. Траурная процессия снова тронулась в путь. Суузи несла большущий букет георгинов от бобылки. Требовала, чтобы двойняшки не прыгали. Шли как полагается: держась за руку.
Олександер накануне привел в порядок место у кладбищенской ограды. Скосил крапиву и лебеду. Могила ждала. И кладбищенский сторож тоже. С канатом и досками. Улыбаясь, поздоровался с нами.
Мы простились с покойницей.
Мужчины снова накрыли гроб крышкой. Олександер вынул из кармана молоток и гвозди. Техванус скривился словно от боли.
— Кто же заколачивает гроб гвоздями и молотком?
— А чем же? — спросил Олександер. Он делал все преданно, с душой. Почему Техванус придирался?
— От ударов твоего молотка мертвецы встанут из могил. Сначала сядут. Затем вскочат на ноги. Подумают, что настал конец света. Но хуже всего то, что из могил поднимется столько немцев, что смогут собрать целую армию. Тогда войне не будет конца.
Техванус попросил у кладбищенского сторожа коловорот, шурупы и отвертку. Тот задержался с ответом, сомневаясь, заплатят ли ему за это.
— Мертвецов много, шурупов мало, — сказал он, извиняясь. Улыбнулся.
Сторож сторговался с Техванусом. Пошли за шурупами. Мы пока присели в тенечке у стены. Детям все надоело, они стали резвиться. Бегали среди могил. Играли в пятнашки. Они ведь впервые в жизни были на похоронах. Не умели вести себя как подобает: то просили пить, то хотели пи́сать.
Да и проголодались, бедняжки.