— Почему?
— Рана болит.
Он сосал сигарету.
Теперь я и сама увидела, что он двигается с трудом.
У конюшни я сказала, ободряя:
— Теперь осталось идти совсем немного.
Казалось, Иоланта, любопытствуя, просунула свою голову сквозь каменную стену конюшни. Я вдруг вспомнила, что оставила нашу скотину на пастбище. Этого только не хватало!
— Постоим немножко, — попросил фельдшер.
— Куда вы ранены?
— Постоим немного. У меня в глазах почернело. Это сейчас пройдет.
Он пошарил в кармане.
— Что вы ищете? — спросила я в отчаянии.
— Сигарету.
— Вы же выкурили последнюю! — воскликнула я. В темноте он не мог увидеть моих слез.
— Да, верно, — сказал немец.
— Может, пойдем?
Он кивнул. Я предложила:
— Обопритесь на меня.
Подумала: возможно ли, что однажды, по прошествии времени кто-то начнет идеализировать войну.
12
Всю ночь напролет дежурили с Суузи возле Паала. Не могли отличить: когда он спал, когда был без сознания.
Только на рассвете вспомнилось обещание: отнести раненому воду.
Взяла ведро. Старалась не шуметь.
Снаружи на меня пахнуло сыростью. Запахом гари. В росной траве ноги начали мерзнуть. Опять густой туман.
Уж не случилось ли чего с Техванусом: он до сих пор не вернулся. Положение казалось отчаянным.
Ручей журчал, как всегда. Я присела на корточки. С бренчанием сунула ведро в ручей: набрать воды. Где-то здесь, поблизости, я однажды лежала обнаженная. В тот раз солнце опускалось на верхушки деревьев. Губы Ууве вздрагивали над моим лицом.
Удалось набрать только полведра воды.
Пошла напрямик. Между кустами жимолости к парку. В парке туман. Несколько раз спотыкалась о лежащие тела. Нагибалась, смотрела: мертвые. В тумане не могла отыскать того места, где раненый попросил у меня пить.
Ни одного живого голоса. Полная тишина. Одно из двух: или уцелевших от бомбежки раненых перенесли во флигель, или куда-то увезли. Оттранспортировали ночью в какой-нибудь из расположенных поблизости госпиталей. Многие помещичьи усадьбы вокруг превратили в военные госпитали и лазареты.
Мне стало не по себе. Вышла из ворот. Перешла через дорогу к пастбищу. Оглянулась: деревья в усадьбе казались страшилищами. Необъяснимой формы.
Пастбище — сплошная туманная бесконечность. Я звала лошадь и корову. Голос замирал вблизи. Туман не пропускал. Наконец, смогла различить одинокую дикую яблоню. Вчера сидела с детьми возле нее. Разгадывали загадки. Но загадки, которые задает людям сама жизнь, частенько невозможно разгадать.
Я звала лошадь:
— Юку! Юку!
Затем корову.
Кто знает, куда могли убежать с испугу. Вдруг попали на минное поле? Или кто-нибудь увел их?
Спрашивала себя: может, мне следовало застрелить Буби Андергаста? Это было бы просто. Он ведь был там один.
Повернула обратно к дому. Не помнила, чтобы прежде когда-нибудь стоял такой туман. А вот теперь — нередко. И по утрам, и вечерами. Возвращалась в обход парка. Чтобы не идти той дорогой, по которой вечером вела фельдшера.
Он промыл рану и перевязал заново. Я спросила: состояние угрожающее? Он считал: рана неопасная. Перебита ли кость, не знал. Советовал спросить у врача, когда тот прибудет.
Я собиралась ждать в воротах усадьбы.
— Не надо. — Фельдшер пообещал сам сказать врачу.
— А вы не забудете?
— Что?
— Сказать ему.
— Не забуду. Теперь осталось мало такого, о чем мне имеет смысл помнить, — сказал он. Искал по карманам сигареты.
Я напомнила ему, что он давеча выкурил последнюю.
Он перестал шарить по карманам.
Разговаривали мы за дверью. На дворе. Не в присутствии Суузи.
— Мне пора, — сказал фельдшер. — Счастливо.
Я понимала, что сделать больше он был не в состоянии. Однако отпускать его не хотелось. Он был для меня чем-то вроде соломинки, за которую хватается утопающий. Может быть, его помощь еще потребуется.
Вынесла из комнаты табак Лаури. В знак благодарности. Он не хотел брать. Сказал:
— Платы мне не надо.
Насильно всучила ему жестяную коробочку. Это его ничуть не обрадовало. Хотя он очень мучился без курева. Я еще раз попросила его прислать врача. Подумала: если не пришлет, сама приведу! Человеческая воля, словно вода, пробивается даже сквозь скалы.
Погрузившись в размышления, я забыла, что в ведре вода. Так и несла ее домой. И тут увидела: в тумане что-то движется. Нечто громоздкое.
— Юку! Юку! — позвала я. — Это ты? — Будто лошадь могла заговорить. Но все же он ответил: заржал. Мне показалось, что радостно.