— Скажите просто — grazie.
Официант просиял, словно получил чаевые.
Мой сосед по столу представился: «Константин…» Фамилию я не разобрала.
— Профессор. Преподаю античную литературу.
— Значит, вы не впервые в Италии?
— Впервые, — ответил он.
После мороженого все поднялись из-за стола почти одновременно.
— А чай? — удивилась Феврония. Она ждала нашей поддержки. — А чай почему не дают?
В лифте Константин спросил, не совершить ли нам небольшую прогулку по городу.
— Или пойдете спать?
— Спать, — объявила Феврония.
Константин ждал моего ответа.
— Немного пройтись можно.
Константин поднялся к себе. Я надела пальто.
— Не задерживайтесь, — сказала Феврония.
— Четверть часа.
Но мы все же гуляли дольше, чем я пообещала. Вечер был теплым, пальто было не нужно, оно обременяло. На улице попадались одинокие прохожие. В барах убирали столы. Под арками подъездов стояли и безмолвно курили, прежде чем разойтись по домам, бледные от грустно-тусклого света мужчины.
Хозяин бара, убиравший стол, поднял на нас взгляд и спросил, желаем ли мы чего-нибудь выпить.
Мы поинтересовались, почему он так решил. Но хозяин пожал плечами. Видимо, сказал наобум. Наша вежливость придала ему смелости, и Константин вынужден был сказать, откуда мы.
— Си, си, — кивнул хозяин. — Руссо?
Я и не собиралась уточнять, это не имело значения. Но, к моему изумлению, Константин сказал:
— Синьора из Прибалтики.
Хозяин снова кивнул, но выражение лица его свидетельствовало о том, что он сроду не слыхал о таком месте на земном шаре.
— А вы помните, как называется наша гостиница? Сумеем ли мы найти дорогу назад?
— «Майестик», отель «Майестик», — сказал Константин. — Мы находимся на улице, параллельной корсо Витторио Эммануэле. Хотите вернуться?
Да, я хотела.
Не следовало брать с собой пальто.
— У вас редкое имя, — сказал Константин.
— Моя мама была поклонницей Рембрандта. И ей было нипочем, что Саския рано умерла и оставила Рембрандта несчастным.
В детстве меня звали просто Сась, и только пойдя в школу, я узнала, что мое полное настоящее имя Саския. Мне долго было непонятно, чем привлекло маму это имя, и лишь гораздо позже, увидев в Дрезденской галерее портреты Саскии, я поняла, какая она красивая, и согласилась с маминым выбором.
Она была совсем другого типа, чем я. Но какова я, этого я и сама не знаю. Ведь мне то и дело приходится перевоплощаться в кого-нибудь другого, и все, что есть во мне моего, и то, что взято взаймы у других, я отдаю изо дня в день.
В вестибюле «Майестика» в глубоком кресле сидел сонный, хмурый от ожидания староста группы. Зевнув, он вошел вместе с нами в лифт. Из всех наших мы вернулись последними.
— Buona notte, — пожелал лифтер.
Феврония лежала под одеялом. Я скинула туфли и сразу почувствовала облегчение.
— Теперь еще будете принимать ванну? — спросила моя соседка. Мне почудился воздушный шарик, который мог с треском лопнуть.
— Нет. Утром приму душ.
Я не собиралась шуметь, это успокоило ее.
— Могу я погасить свет?
— Гасите.
— Вполне обычная гостиница, — сказала Феврония, когда я погасила свет. — Вы каким кремом пользуетесь?
— Каким придется.
— Не одним и тем же?
— Нет.
— Я думала, вы заказываете себе крем.
— Нет. Покупаю в магазине.
— Что интересного в городе?
— Плакаты.
— Плакаты?
— Десять тысяч тюльпанов.
На выставку тюльпанов нас не повезли.
С утра мы поехали в Армериа Реале. С лестниц королевской оружейной палаты сбегали школьники с галочьим криком, раскидывая руки.
Темные очки я забыла в гостинице и теперь все время мучилась. Испортила себе утро.
Феврония фотографировалась на лестнице оружейной палаты и догнала нас, когда мы уже рассматривали чучела лошадей. Здесь были роскошно изукрашенные шпаги, аркебузы, ружья с инкрустированными прикладами, седла и сбруя, усыпанные драгоценными камнями.
Вокруг коричневой лошади летала моль.
Мяртэн поднял глаза от богато украшенного ножа, который после удара расходится в ране на два лезвия.
— Видела этот нож? — спросил он, глядя на меня в упор сквозь витрину. — Убийство всегда умели обставлять красиво.
Тон у него был злой.
— Зачем? — спросила я.
— По разным причинам. Хотя бы для оправдания.