Больше у нас разговоров не возникало, хотя мы вместе прошли все залы. Затем Феврония нашла меня и отозвала на минутку в сторону.
— А вы видели пояс целомудрия? — Она покраснела. — Я не смогла его найти.
— Видела. Только у меня все залы перепутались. Вы спросите у нашего pedotto.
— У мужчины? Вы с ума сошли!
— Мужчин это касается прежде всего, — сказала я. — Женщина ни за что не надела бы его по доброй воле.
Тогда Феврония пошла сама разыскивать пояс целомудрия.
Мяртэн ждал меня у витрины, которая, видимо, его вовсе не интересовала, потому что он даже не взглянул на нее.
— Какое у тебя возникает чувство, когда смотришь фильмы про войну? — спросил он.
— В каком смысле?
— Когда убивают.
— В большинстве случаев — никакого.
— Не потрясает?
Я пожала плечами.
— Верно, — согласился он. — По-твоему, отчего это?
Я не знала, что сказать.
— Не знаю. К убийствам уже привыкли.
— Вот именно. Или привыкли, или у людей вырабатывается невосприимчивость к этому, — сказал Мяртэн.
На улице сиял день, мне требовались темные очки. Мяртэн дал мне свои, но они не подошли.
— Они мне велики.
Потом я сказала ему:
— Послушай, ведь я ничего о тебе не знаю. Куда ты пропал? Я ждала. Неужели ты позабыл об этом?
— Почему ты так думаешь? Когда меня освободили, я приехал, чтобы найти тебя, и узнал, что ты уже замужем и что у тебя ребенок. Мальчик или девочка?
— Сын.
Все уже сидели в автобусе, а мы еще только шли вниз по лестнице.
— Ты был в лагере?
— Сперва в Бухенвальде, — сказал Мяртэн. — Не бойся, не стану надоедать тебе своими историями. Кому охота, может найти все это в книгах.
Как он отгадал, что я действительно не хотела слушать об этом?
— Смотри, какое синее небо, — сказала я, взглянув вверх.
Небо и вправду было очень синим.
Мы не справлялись со спагетти, никак не удавалось навернуть на вилку так много погонных метров макарон.
Cameriere отвел взгляд в сторону.
— Кто этот мужчина, с которым вы вместе смотрели тех лошадей? — спросила Феврония заинтересованно. Она устала от возни со спагетти и сделала маленький перерыв в еде.
— Мы с ним были знакомы в юности.
— Вы нравитесь мужчинам. Что они в вас находят?
Это было вполне чистосердечное удивление.
— И одеваетесь вы тоже обычно. Никак не подумаешь, что актриса. Вы статистка или играете главные роли?
— Как придется.
Она не задела меня, но, прежде чем мы пошли осматривать город, это снова всплыло в памяти.
Pedotto Риккардо был симпатичным ленивым парнем. Днем он носил красивый синий в полоску костюм, вечером — не менее красивый черный. Вернее, в черном он бывал тогда, когда не ленился переодеться. Не заботился Риккардо и о том, чтобы давать нам объяснения. Скучая, глядел он в окно, когда наш неуклюжий автобус стоял в образовавшемся на улице заторе, а стая маленьких рассерженных «фиатов» пищала и скандалила вокруг него и не унималась до тех пор, пока снова не трогалась с места.
Мы поднимались в гору, чтобы осмотреть церковь монастыря Суперго. На каждом повороте подъема теряли из виду улицы с пальмами и садиками перед домами. Потом вдруг снова все появилось: купол синагоги, нежность распускающихся листьев кленов и река По, сливавшаяся с Дорой.
Здесь, на горе, было холодно.
Никак не удавалось закурить сигарету, ветер гасил спички. Тогда Мяртэн поднес мне огонь, спрятав спичку в сложенных гнездышком ладонях. Он поднял воротник пальто и прислонился к стене. Уши у него на ветру посинели.
Мне вспомнилось, что когда-то, в один грустный час, я придумала для себя приятную ложь. Убедила себя, будто Мяртэн послал мне зимой ветку цветущей черемухи.
— Глупо, верно? — спросила я, рассказав об этом Мяртэну.
— Там не было черемухи, — ответил Мяртэн.
Не понимаю, зачем я вообще рассказала ему об этом, если для нас обоих это сейчас ничего не значит.
На склоне горы валялись стаканчики из-под мороженого.
Обедали там же, где и ужинали вчера. За столом шел разговор о братской могиле итальянской сборной команды по футболу. Странно, что я об этом не знала.
— Нам же показывали, — сказала Феврония. — Припомните-ка.
Это случилось так. Они возвращались с победой — был густой туман — и врезались, приземляясь, в ту самую гору. Не знаю, найдется ли еще на земле место, где кто-нибудь не погиб или кого-нибудь не убили? В домах, в постелях умирают естественной смертью, уходят из жизни, а смерть на городских площадях и прямо на улицах — в большинстве случаев убийство.