Константин курил в коридоре, а мы с Февронией разглядывали белые домики на склонах гор.
Я не могу похвалиться хозяйственными способностями, но муж у меня покладистый и не делает из этого проблемы. Только сын выговаривает мне, когда просит убрать с обеденного стола перчатки или одежную щетку. Или, извлекая откуда-то двумя пальцами мою шапку из сильно вытертой чернобурки, спрашивает:
— Интересно, где, по-твоему, место этой вещи?
Вечером, после спектакля, я бываю уставшей, а днем не умею использовать время рационально, всегда что-нибудь остается несделанным или недоделанным.
Мы живем в безликой, новой части города, в улье для людей. Красивой ее считать нельзя. И тихой тоже. После рабочего дня битком набитые трамваи доставляют домой женщин, волокущих тяжелые кошелки с растительным маслом, луком, хлебом и капустой.
Конец недели знаменуется радостными празднованиями, а в понедельник заколачивают фанерой выбитые стекла в окнах и дверях подъездов.
С этим беспокойным народом я каждый день только езжу в трамвае или стою в очередях в магазине, в театр они не приходят. Да и было бы неловко играть для них Дездемону, которая позволила удушить себя, как курицу. Это бы их рассердило; по их мнению, Отелло достаточно было бы задать ей просто хорошую взбучку, и все было бы в порядке.
Мяртэн пришел к нам в купе и сел на место pedotto у окна.
— Трясет? — спросил он.
— Очень.
— Ты дремала?
— Нет. Думала.
Мяртэн закинул ногу на ногу и скрестил руки на груди. Я спросила, какой ему кажется жизнь теперь, после всего, им пережитого.
Мяртэн удивился:
— Об этом ты и думала?
— Нет. Но мне хотелось бы знать.
— После всего?.. Как когда.
Мы не смотрели друг на друга. Мне было неловко глядеть в его прозрачно-светлые глаза.
Поезд мчался через окраины города, но казалось, что он вот-вот въедет с грохотом в какой-нибудь дом.
Феврония сделала нам замечание:
— Почему вы говорите на непонятном языке?
Мяртэн ответил, что мы говорим на своем родном языке. Риккардо сунул голову в дверь, увидел, что его место занято, и снова удалился.
— Разве люди, по-твоему, больше не страдают?
— Главным образом из-за пустяков, — сказал Мяртэн.
— Все относительно.
— Не все, — сказал Мяртэн.
Феврония перестала глядеть в окно и обратила к нам укоряющий взгляд.
— Я не понимаю, о чем вы говорите.
Мяртэн спросил:
— А по-итальянски вы понимаете?
— Это другое дело, — ответила Феврония.
Мяртэн спросил:
— Почему же другое?
— Они же итальянцы, — ответила Феврония.
Позже я сказала Мяртэну, что обе стороны вели себя не лучшим образом.
Из окна гостиницы с виа Бальби был виден памятник Колумбу.
Колумб смотрел на залив, где стоял носивший его имя океанский суперлайнер, и на разросшуюся вдоль берега залива Геную. Веревки, протянутые через узкие и глубокие щели улиц, были от стены до стены увешаны сохнущими белыми простынями.
Мне хотелось немедленно пойти прогуляться под ними, но нас повезли в собор Сан Лоренцо. Нам полагалось узнать об этом городе как можно больше: что здесь родился Паганини, жил Байрон и проводил свои первые эксперименты Маркони. Что в горах находился замок Ришелье, а неподалеку от нашей гостиницы дом Колумба. Слишком много достопримечательностей для одного городка.
Но в это прозрачное светлое утро у меня возникли собственные желания, своенравные, как и у провинциальных школьников, которые остановились в одной с нами гостинице. Эти мальчики не желали ничего ни видеть, ни слышать. Им хотелось лишь кататься на лифте, что они и делали. А три симпатичных патера, попечению которых были доверены школьники, сидели в креслах холла, скрестив на животе руки, и со снисходительным пониманием наблюдали, как они развлекаются.
От дома Христофора Колумба уцелел лишь фасад. Одно лицо. Без затылка. Но это было запоминающееся лицо. Четыре окошка, над ними украшение, а сверху плющ и сочная зелень, словно большой парик, из-под которого выглядывало это старое и небольшое лицо.
Жизнь домов и вещей вызывала у меня раздумья.
Время от времени я видела во сне желтую кафельную печь моего детства. Ей требовалось мало дров, но она долго держала тепло. Было приятно греть об нее спину.
Мама предостерегала: «Позвоночник пересохнет».
Но стоять именно так было приятнее всего. Конечно, когда печь вовсю горела, мне нравилось глядеть на огонь, присев перед ней на корточки. Кухни у нас не было, мама готовила пищу тут же, в кафельной печи, и, когда я возвращалась из школы, обед ждал меня в горячей пасти топки.