От бомбежки сгорела церковь Нигулисте и сожгла все вокруг себя. На месте того нашего дома теперь двор нового здания, деревянные сараи и контейнеры для мусора. Трудно поверить, что стала небылью такая большая кафельная печь, которую я считала вечной, как крепость.
Теперь об этой печи никто ничего не знает. Но ее душа все же осталась на земле.
В своем повторяющемся сновидении видела я и нашу комнату. Но во сне мне хотелось иметь еще одну комнату: у меня ведь был ребенок и мы жили втроем. И эта вторая комната находилась этажом выше, на месте бывшего чердака. Я сомневалась, выдержит ли фундамент перестройку, но тут вспоминала, что дому четыреста лет и стены у него метровой толщины.
Наша желтая печь оставалась во сне такой же, какой была, она продолжала жить и греть. Каждый раз я долго плутала по совершенно темному городу, прежде чем находила улицу, затем дом и только затем ключ.
Я входила в давно не существующую комнату.
Все стояло как и прежде: посреди комнаты обеденный стол, окруженный стульями. Над столом лампа с абажуром словно раскрытый зонтик.
Надеялась увидеть маму. Ее не было. Но еда ждала в печи.
Я подмигнула домику Колумба. Этому стариковскому лицу. Пообещала запомнить его.
В боковом нефе собора обручалась молодая пара. Они стояли на коленях и от скуки переговаривались. В другом нефе пели монахини. В третьем стояли друг против друга две шеренги молодых людей в черных костюмах, а кардинал в ярко-красном облачении смачивал ватой их гладкие лбы.
— Что он делает? — спросила Феврония.
Эхо собора загудело ей в ответ.
Я сказала как можно тише:
— Это святое помазание.
— В нашей церкви так не делают. — Феврония утверждала, что она знает это наверняка.
— Так делают только в католической церкви.
— Что вы говорите? Разве они католики?
Она с интересом следила за обрядом и призналась, что ей непонятен смысл. Зачем надо мазать этих молодых людей?
Константин наклонился к Февронии и шепнул ей на ухо:
— Это делается для укрепления волос, против облысения.
Феврония записала все это в свою маленькую книжечку для памяти.
Выходя из собора, Мяртэн схватил меня за руку.
— Исчезнем, а, Саския?
Я сразу же согласилась.
Это можно было бы назвать почти бегством. Наконец Мяртэн остановился, отпустил мою руку и рассмеялся.
Дальше шли наобум, сквозь аркады, вверх и вниз по лестницам. По улицам, которые нам нравились.
Моряки продавали сигареты, часы и транзисторные приемники, которые у каждого продавца на животе наяривали свою мелодию. Мальчишки, эти маленькие торговцы, надоедливо преследовали нас, не спуская глаз выжидали, когда можно будет навязать нам зажигалки.
Все добродушно торговали, мокрые простыни висели над улицами Генуи, и казалось, что город во флагах.
Женщина в домашних шлепанцах, стоявшая в дверях дома, махнула рукой Мяртэну, затем спустилась с крылечка и заговорила с ним. Наверно, она говорила не то, что можно было предположить.
Мяртэн пошарил в карманах, достал из пачки пять сигарет и положил их на раскрытую ладонь женщины. Она жадно сунула одну сразу же в рот и попросила огня. Затем пошла назад вверх по ступенькам.
Ей не следовало бы улыбаться. Ее портили гнилые зубы.
— Это тебя раздражает? — спросил Мяртэн. — Торговля телом не самое грязное дело в мире, — добавил он.
И когда я на это ничего не ответила, сказал:
— Человек способен продать гораздо больше, чем собственное тело.
Мяртэн махнул рукой, что должно было означать: о таких вещах не имеет смысла говорить. И все же каждый из нас не освободился из когтей своих мыслей.
Мяртэну рассказывали о матери и дочери, которые зарабатывали себе на пропитание стриптизом.
Матери время от времени впрыскивали в груди парафин. По ее словам, это была мучительная процедура. Вне сцены они были почти незаметными, скромными, деловитыми женщинами, опасавшимися приближающейся старости и копившими деньги, чтобы открыть маленький бар. К своей работе они относились серьезно. Постоянно искали приемов, с помощью которых можно было бы усовершенствовать свои выступления. Как и любой артист.
— Интересно, — сказала я на это.
Мяртэну не понравился мой тон, он счел его высокомерным.
— Конечно, мы чаще стремимся осудить, вместо того чтобы понять, — сказал он.
Мы искали дорогу к морю.
Витрины лавочек соблазняли вином, табаком и лимонами.