Тогда я поднялась и ушла.
В этот час, кроме бармена и нас двоих, в баре никого не оказалось. В тишине и при неярком освещении мы чувствовали себя хорошо.
Константин спросил, кем бы я хотела быть, если бы не была актрисой.
Мы курили, пили кофе маленькими глотками, неторопливо, чтобы одной-единственной чашки хватило надолго.
Я задумалась: если бы не была актрисой? Не знаю. Может быть, опять-таки актрисой. А может быть, занялась бы историей искусства.
— Какой эпохой?
— Ренессансом.
Константин допытывался, почему именно Ренессансом, а не какой-нибудь другой эпохой.
— Дайте подумать, — попросила я. — Пожалуй, в то время менее всего подчинялись произволу.
Константина это позабавило.
— Вы забыли, например, чего потребовали от Микеланджело. Чтобы он исправил свой «Страшный суд» в Сикстинской капелле и пририсовал всем пророкам и сибиллам панталоны. Вспомните.
— Ну, — сказала я, — это свидетельствует лишь о нравственной стороне эпохи.
Во время разговора мне несколько раз казалось, будто вижу в дверях Мяртэна. Но тут же выяснялось, что я ошибаюсь.
Константин был очень доволен крепостью кофе. Я тоже похвалила:
— Отличный кофе.
Он предложил итальянскую сигарету, но во второй раз я их не хотела.
— Спасибо, не хочу.
Константин погрузился в глубину зеленого кресла, как в мох. Он спросил, разгоняя рукой облачко табачного дыма:
— Нравится вам Италия?
Нравилась ли мне Италия? Нравилась. Удивительно красивая страна.
То, что здесь могло бы не понравиться, нам и не собирались показывать, программа нашего путешествия была составлена соответствующим образом. Так бывает в каждой стране, не только в Италии.
Я высказала пожелание, чтобы мы вернулись к его вопросу в конце поездки. Он согласился, сказал, что поспешил с вопросом, но захотел все-таки порассуждать на эту тему.
Кто-то из его знакомых вернулся из туристической поездки и опубликовал в газете путевые заметки о трущобах, нищете и мусорных ящиках, которые он видел за границей. Мать Константина, старая женщина восьмидесяти одного года, читавшая много и без очков, сложила газету и, глядя на сына, спросила: «Костя, я не понимаю, объясни мне, зачем ему понадобилось ехать во Францию, чтобы увидеть помойки?»
Я представила себе их: мать и сына.
Константин признался, что примитивный образ мышления всегда его злил.
— Как сегодня во время святого помазания?
Я хотела придать более легкий тон разговору. Константин заметил это несколько позже. Он сказал, что считает невежественность очень опасной для нашего общества, поскольку она пользуется свободой слова и нередко получает право вмешиваться в различные сферы жизни.
— Контраст делает все более рельефным, — сказала я весело. Поднесла чашку к губам, чтобы допить последние капли кофе.
— А как вы отнесетесь к тому, что я предложу вам рюмочку коньяку? Согласны?
— Вы мне, а я вам. Только на таком условии.
— Ладно. Но тогда у вас не хватит денег на кофточку.
Ответила ему в том же духе:
— В таком случае куплю на размер меньше.
Константин заказал коньяк.
Мы все еще оставались единственными посетителями бара. Не было никакой охоты уходить отсюда.
Славный зеленый бар.
Ковры тоже были зеленые. Тоже походили на мох.
Еще один затасканный мотив: говорили о молодежи. Что многое — из созданного нами — им теперь не годится.
Константин поинтересовался, сколько лет моему сыну.
— Семнадцать.
— Молодой рассерженный человек?
— Вроде того.
Дочь Константина и жена умерли в Ленинграде во время блокады от голода.
— Если бы разница в поколениях была только биологической… — Я хотела сказать, что духовные ценности поколеблены.
Рассказала Константину об одном музыканте, у которого в молодости чтение «Жана Кристофа» вызывало обмороки. И о композиторе младшего поколения, который сказал, что не читал более вздорной книги, чем «Жан Кристоф».
Люди моего поколения черпали в «Кола Брюньоне» мудрость и радость. Молодой французский литератор, с которым мне довелось беседовать, назвал эту книгу псевдопроизведением, способным вызвать восхищение только у тех, кто не знает Францию и ее народ.
И еще, и еще: о н и считали, что мы не понимаем современности.
Раньше я не знала, как цветут и пахнут апельсиновые деревья.
Теперь, когда узнала, я не могла это объяснить. Мне казалось, что чувствую этот запах, глядя вверх, в небо. И в поездке по Италии, и думая об этой стране.
Я сказала Мяртэну, что, если не растрачу деньги, куплю шляпу с розой.