— Ах, значит, актриса? — спросил он. — Произносите чужие мысли?
Оснований для обиды не было. В общем-то, он прав.
В Портофино, между зеленых стен гор, где пороги домов почти спускались в море, Ницше создавал своего Заратустру, устами которого возвестил, что люди сами обзавелись «добром» и «злом». И это-де есть самая сильная власть на земле.
Всей группой мы бродили по немногочисленным улицам Портофино. Снова и снова выходили к воде. Белые парусники только и ждали, ждали, глядя в упор. И не уходили в море.
Стояла безмолвная жара. Я сняла с шеи норку со стеклянными глазами и сунула в сумочку.
Людям хотелось сидеть между домами на берегу душного морского залива, где сильно пахло рыбой, и сосать сок через соломинку. Перед лавчонкой стоял запряженный в нагруженную тележку ишак. Наши экскурсанты закричали:
— Смотрите! Осел!
Они хотели сфотографироваться с ним.
Затем мы уселись в автобус и поехали дальше, в Рапалло.
Поездка казалась сновидением. На вершине высокой горы стояли одиночные пинии. Птицы вылетали из гущи зелени кипарисов и снова залетали туда. Море и небо были настолько синими, насколько это вообще возможно и вообразимо.
Мяртэн спросил, почему я задумчива. После Санта Маргериты он сидел рядом со мной.
Я вообще ни о чем не думала, лишь повторяла, забавляясь: «Benissimo! Benissimo!»
Мяртэн взял мою руку в свою, и так мы ехали до Рапалло. Мое сердце билось с яростью пойманной птицы. Да я и не знала, хочу или не хочу, чтобы он держал меня за руку.
Я была в столь сильном замешательстве, что, глядя в окно, ничего не видела. И все это было оттого, что Мяртэн не знал о нашем ребенке.
Наконец мученье стало нестерпимым. Меня тянуло закурить.
— Почему ты не эвакуировалась? — спросил Мяртэн.
— Мама не захотела.
Моя мама сказала: «Если все уедут, то земля останется ничейной, и ее сможет занять кто угодно. Народ должен оставаться на своей земле. Только тогда он может считаться народом и только тогда эта земля будет принадлежать ему. И только тогда тем, кто уедет, будет куда вернуться».
— Не надо говорить об этом, — сказал Мяртэн. — Я знаю, ведь ее уже нет.
Нас привезли прямо на прибрежный бульвар Рапалло, чтобы мы могли погулять.
Мы гуляли вчетвером: Мяртэн, Мейлер, Константин и я.
Мяртэн велел:
— Не кури так много.
Стало прохладно. Я вынула из сумочки норку и накинула на шею.
— Самые красивые в мире города расположены у моря, — сказал Константин. — Это вы должны знать, Саския. Вы ведь у моря живете.
— Теоретически, — сказала я.
Много ли мне приходится видеть это море…
— Я сниму вас под пальмой, — сказал Мейлер и отошел от нас на несколько шагов, чтобы сфотографировать.
В ресторанах и тратториях было полно народу. Красивые длинношеие женщины сидели лицом к морю. Каждая из них была достойна созерцания. Парад роскоши. Хотя Риккардо уверял, что сезон еще даже и не начался и ни одна из этих красавиц не была подлинным цветком общества — fiore della Società.
Мы нашли тратторию попроще, соответствующую нашим кошелькам, и попросили подать chianti rosso.
Я изучала одежду женщин.
Феврония спросила утром, почему я все время ношу одно и то же платье и не надоедает ли это мне самой. Я ответила, что у меня с собой есть еще платье для коктейля.
Об актрисах часто говорят, что у них нет вкуса. Они не умеют одеваться.
Из-за хронической нехватки времени я в большинстве случаев покупаю готовую одежду. И не огорчаюсь, когда вижу такую же еще на ком-нибудь. Если попадается какая-то вещь, которая мне очень нравится, я никогда не раздумываю, подходит ли она к остальному моему гардеробу.
Примерки костюмов для ролей так надоедают, что в свободные от работы часы мне меньше всего хочется заниматься тряпьем.
Моя подруга, Хейнике, во время оккупации играла в оперетте. На сцене она выглядела столь привлекательной, что немецкие офицеры теряли голову. Каждый раз после спектакля кто-нибудь из них патрулировал у служебного входа, чтобы познакомиться с нею. Они были весьма зоркими и наблюдательными, но не узнавали Хейнике, когда она проходила мимо них в овечье-сером платке на голове и в старых разношенных сапогах.
Мужчины пробовали вино.
— Век рака и атома, — сказал Мейлер и поглядел вослед красивой женщине с голубыми волосами. Он произнес как-то с сожалением: — И все же, по сравнению с обезьяной, ее расцветка бледна. Ведь у мандрила небесно-голубые щеки, кроваво-красный нос, лимонно-желтые усы и бородка. А ягодицы у него частично синие, частично красные.