Я слушала его, подперев щеку рукой, и вздохнула: это действительно могло быть красиво.
— Вы излишне требовательны, — сказала я. — Мы, женщины, и так стараемся изо всех сил.
Я уже начала превозмогать скованность.
Мяртэн не произнес ни слова. Константин вертел рюмку между пальцев. Разговор не клеился, ни у кого не было охоты напрягаться. В голове — ни одной мысли, день тяготил пестротой впечатлений.
Вдруг Константин спросил у Мейлера, уверен ли он, что пальма действительно поместилась на снимке. Когда мы вернулись в Геную, никто уже не понимал, почему это вызвало у нас безудержный смех.
В лифте гостиницы я сказала Мяртэну, что раскопанные могилы Кампосанто потрясли меня. Он ответил, что знает о мире более жуткие вещи. Что расчленение еще не остывших трупов на части и закладка их в печи было тоже весьма неприятно.
3
Каждый день я воспринимала словно отдельную коротенькую жизнь с отдельным утром, днем и вечером.
Миланское утро началось с того, что нам показали место, где был повешен вверх ногами труп Муссолини.
Феврония сказала удовлетворенно:
— Так ему и надо!
Это вышло крайне непосредственно, и все прыснули.
Отрывочно и рассеянно я слушала исторический обзор.
В 962 году германцы покорили Милан. Уж не следовало ли это понимать так, что Милан исконный германский город?
Пожаловалась Мяртэну, что мне не по себе, болит голова. Что я плохо спала, мешали сновидения.
Мне снилось, будто была моя очередь выходить на сцену. Актеры стояли неподвижно, словно неживые. Все ждали меня. Без меня они не могли играть дальше. Но мои ноги не трогались с места. От ужаса я вспотела. Сердце било в грудь как кулак. Все кричали, торопили: «Скорее! Скорее!» Наконец я побежала. Бросилась на сцену и вдруг заметила, что я совершенно голая.
Костюмы стояли вокруг меня. Неподвижные лица-маски смотрели на меня из зала. Я была перед ними обнаженная.
Проснувшись от душившего меня ужаса, я попыталась объяснить сон подсознанием. Непрекращающимся страхом за еще не полностью выученную роль.
Был и другой, близкий по сюжету сон, повторявшийся время от времени: стою на сцене, но пьеса, которую играют, мне совершенно незнакома. Я не знаю своей роли. Отчаянно пытаюсь вспомнить слова, но не могу. В зале царит могильная тишина, и это еще ужаснее, чем спасаться во сне от погони.
Мяртэн понял меня.
— Конечно, — сказал он, — это ужасно, если не знаешь своей роли. — Он пожалел, что у него нет с собой таблеток от головной боли.
Внимательно поглядела на него, стараясь понять, что же он хотел сказать на самом деле. Лицо Мяртэна поразило меня, оно было таким молодым.
Я сняла солнцезащитные очки и посмотрела снова: оно было молодым. Я сказала:
— Ты не сильно изменился. Ты вовсе не изменился.
— Только кретины не меняются, — ответил он.
Солнце било в глаза. Я надела очки. Серое в елочку пальто Мяртэна сделалось зеленым. Вспомнилось, что, когда я встретила его в Кремле на ступенях Благовещенского собора, Мяртэн был без шляпы. Боковой пробор, словно у красивого английского юноши. Когда-то я расчесывала его волосы пальцами. В шестнадцать лет.
Я грозилась тогда уйти из дому — мама была против Мяртэна.
Мама сказала: «Ну и уходи!» — но с порога позвала назад. Она уступила, это было ей нелегко. Как и рождение моего ребенка. Но именно это нас и помирило.
Возникло желание потрогать волосы Мяртэна. Они все такие же жесткие? Я отдернула руку, заметив, что на ней остановился взгляд Февронии. Я побоялась, что глаза у нее выпрыгнут из орбит и укатятся.
— Думал ты обо мне, когда был т а м?
Мяртэн покачал головой:
— Старался не думать.
Это поразило меня.
— Почему? Почему? — Я схватила его за лацканы пальто и требовала: — Ты же можешь сказать! — Искала в его лице что-то кроме спокойствия, вызывающего у меня боль.
— Я не хотел, чтобы ты оказалась там. Даже в мыслях. Тебе этого не понять.
Я отпустила его.
— Понимаю.
В какой-то степени я была утешена.
…Под затянутым тучами, низко нависшим небом Эстонии снег отступал неохотно. А в Милане цвели каштаны и дети шли на конфирмацию. Входили за руку с матерью в церковь в ожидании небывалого. Они скоро станут большими и взрослыми, эти маленькие девочки…
Я хорошо помнила глаза моей мамы.
В соборе стояли на коленях женщины. Было видно, что они всхлипывали всем нутром. Рядом со входом висело распятие — Иисус Христос, поклоняться которому люди стали лишь после того, как распяли его на кресте.