— Где отец?
— На работе, — сказала Ванда.
— Тоже стал колхозником? — дружелюбно усмехнулся Гуннар.
— В жизни много чего бывает… — ответила мать тем же тоном и отвела сковородку подальше от лица, чтобы жир не брызнул в глаза.
Еще пять блинов.
Ванда в переднике и в косынке казалась огромной, неуклюжей и счастливой. Ее улыбка не выдавала никаких чувств, рот оставался узенькой кривой черточкой, как всегда, зато глаза смеялись. Глаза у нее были такие же голубые, как у сына.
Гуннар любил глаза матери, их доброту и беспомощность. Мама! Самое светлое слово. Однажды Гуннар сказал Лиили, что жен может быть сколько угодно, а мать одна-единственная. Мать от него ничего не требовала, она только хотела, чтобы ее сын был счастлив. Ссорясь с Лиили, Гуннар часто думал: «Ни одна женщина не умеет так владеть собой, как моя мать, и смеяться так не умеет!» Глаза Лиили в минуты грусти были колючими, и под таким взглядом делалось неуютно. Как сейчас. Ведь Гуннар вернулся, измученный долгой дорогой, и разве не был он все это время в разлуке с семьей? А жена уже с первой минуты портит радость встречи. Тяжелый характер. Должно быть, она недовольна, что матери Гуннар первой протянул руку. Как можно в такой радостный день ссориться из-за мелочей? Гуннар подошел к жене и обнял ее. Лиили всхлипнула и затем безудержно зарыдала.
— Ты не спрашиваешь…
— О чем ты?..
Ванда поняла сразу.
— Гунни, — сказала она глухо, — наша девочка умерла.
Теперь и у Ванды глаза были полны слез, а ее острый подбородок с ямочкой дрожал.
Трина! Гуннар чувствовал большую неловкость.
— Как?.. — заикнулся он, схватил Лиили за руку и безошибочно почувствовал: поздно, это ему не простится никогда!
Мать пришла на помощь.
— У Гуннара за плечами тяжелые дни, попробуй понять его, — сказала Ванда невестке.
«Какой человек!» — подумал Гуннар с изумлением, и их взгляды встретились. Лиили повернулась к ним спиной и с горечью смотрела сухими глазами в окно, не такой представляла она себе встречу с мужем.
Деревня все-таки была маленькая. Ничто не оставалось здесь незамеченным: кто как жил, случалось хорошее или плохое, кто трудился больше и лучше других, чья мать получала извещение с фронта, нарушала ли супружескую верность какая-нибудь солдатка, пьянствовал ли Йемель с Абдуллой или в столовой, в Новом Такмаке, продавали по государственной цене пирожки из белой муки, — все становилось известным тут же.
Молодой Ситска прибыл с фронта, думали колхозники. Хотелось все обсудить, обо всем спросить. Но Гуннар сторонился их.
— Не задирай нос. Мне ведь стыдно им отказывать, — сердился Роман Ситска на сына.
— Какое мне до них дело? Я не агитатор! — наотрез отказался Гуннар. Да и что он мог рассказать о войне. Врать не хотелось, ведь на фронте он не был, только на лесных разработках, на Каме. Потому что к осени с фронта сняли все части, укомплектованные жителями Прибалтики, Западной Украины и Западной Белоруссии. Отозвали даже отдельных красноармейцев и командиров из других частей. Всех их отослали в тыловые воинские части и в трудармию. Появилась целая категория мобилизованных людей, которых использовали на лесных работах, в военной промышленности, на строительстве мостов и дорог и в качестве инструкторов и военруков в тыловых школах.
Таков был приказ Верховного Главнокомандующего. Почему? Солдатам об этом не докладывали.
К родителям, эвакуированным куда-то в Татарию, Гуннара отпустили по состоянию здоровья. Сейчас ему хотелось только покоя, и он целыми днями не слезал с нар.
— Гуннар, пойдем погуляем, — звала Лиили.
— Дорогая, не хочется, — улыбался муж, извиняясь. — Может, ты погуляешь одна?
— …Посидели бы около доченьки.
— Мы ведь только что сидели.
— Пойдем к реке.
— А туда зачем?
Лиили тянула его за руку:
— Ну пойдем!
Тогда Гуннар сердился:
— Ты можешь оставить меня в покое?
Лиили молча надевала пальто и не возвращалась домой до позднего вечера.
Таковы были будни. Роман Ситска не решался приглашать гостей домой. Когда на работе его расспрашивали о сыне, инженер говорил уклончиво:
— У него больное сердце.
Это не было ложью.
Однажды, довольно поздно вечером, к ним пришел гость из Нового Такмака. Директор средней школы Искандер Салимов. Молодой, высокий, стройный мужчина, с тонкими чертами лица, образованный, скромный, воспитанный по-городскому.
Ванда чистила картошку к ужину, а инженер раздувал огонь. Сын разговаривал с гостем холодно. Роман Ситска был недоволен этим, он вертелся на стуле и пытался поддерживать разговор.