Как дожить до конца дней своих, если душа не хочет черстветь, если она продолжает болеть, все еще оплакивает и отчаивается? Если ночи бессонны и жизнь не имеет смысла? Кому расскажешь об этом?
Богу.
Так они и идут в церковь. И, поставив свечку, поклонившись, приносят свои жалобы всевышнему. Потому что только бог располагает временем, не прерывая, терпеливо выслушать каждую. Не требуется долго ждать в приемной и просить высокомерную и капризную секретаршу, чтобы допустила на прием. В храме божьем ей всегда рады. Здесь не нужно стыдиться своего жалкого вида. И среди других, им подобных, одиночество и безутешное горе становятся легче.
Бог выслушал старую женщину, и до поры до времени одна душа человеческая успокоилась.
В Миланском соборе во время богослужения Мейлер сказал:
— Человек бывает сыт, даже если его кормить только словами.
И он тоже был прав.
Я прозевала все, что по дороге рассказывал о Медиолануме любезный синьор Карлино.
Мы пришли в трапезную монастыря Санта Мария делле Грацие. Перед нами «Ченаколо» Леонардо да Винчи.
Синьор Карлино напомнил, между прочим, что Милан когда-то был завоеван французами и что эта трапезная была тогда превращена ими в конюшню. Все стали громко изумляться и возмущаться: лошади в святилище! Но чем лошади хуже семенного зерна или тракторов?
Я рассматривала поодиночке каждого апостола за столом Тайной вечери. Ведь один из них должен предать своего учителя. Но все они были совершенно одинаково изумленными, испуганными или до глубины души огорченными.
Я начала с правой стороны.
Это ты?
— Ничего же не случилось!
Ты?
— Мне жаль, но ведь у меня не спрашивают, если хотят это сделать.
Ты?
— Я об этом ничего не знаю. Я не верю этому.
Ты?
— Ужасно! Но время такое.
Ты?
— Печально! Никто не может противиться неизбежному.
Когда Учитель шел по пути своему на Голгофу и на мгновение остановился, опершись, чтобы передохнуть, Агасфер прогнал его от своих ворот. Но, поступи он иначе, в его лояльности засомневались бы. Подобных примеров мы и в жизни встречали немало.
— Смотрите, — сказал Мяртэн Мейлеру. — Они все в один голос говорят, что об этом деле ничего не знают.
— И вы за это осуждаете их? — спросил Мейлер.
— Конечно. Незнание не уменьшает ничьей вины. Им не стоило бы лицемерить, — ответил Мяртэн.
Константин был восхищен снисходительностью и великодушием атмосферы прощения.
Мейлер позже заметил ему, что в атмосфере снисходительности и прощения хорошо заключать только военные договоры о ненападении, дарить или делить земли. Изменять границы.
Я осудила это, как неуместный социологизм.
«Тайная вечеря» была бо́льшим, чем произведение гения.
4
Константин сказал торжественно:
— Прощай, Медиоланум. — Его душа уже рвалась во Флоренцию.
Но я знала, что эту ночь в Милане я никогда не забуду.
За вагонным окном мелькали и проносились грязноватые станции. Шпалеры тополей. Красиво звучащие Парма, Модена, Болонья.
У Риккардо допытывались: как он провел время в своем родном городе? Спрашивать об этом у нашего pedotto, пожалуй, и не требовалось, это было видно по его лицу и сонным глазам.
Говорили слишком много и наперебой. Это начинало утомлять. Вспомнилось, как лошадь звонила в цирк. Просила принять ее на работу.
Директор цирка спросил у нее:
— А что вы умеете?
Лошадь ответила:
— Говорить.
Это было бы ужасно! Хорошо, хоть животные не умеют разговаривать.
Феврония спросила у Константина, где он изучил иностранный язык.
— Какой вы имеете в виду? — спросил он.
Мейлер говорил о метаморфобии. Он сказал, что это — видение вещей большими или меньшими, чем они есть на самом деле. Или в искаженном виде.
— В чем это проявляется?
— В литературе. Политике. В подходе к истории.
— Взгляните, Саския! — воскликнул Константин. — Это же чисто сезанновский пейзаж. Его зелень.
Феврония сокрушалась:
— Ужас! Какие грязные окна в вагоне.
В поле зрения возникали кипарисы. Группами и в одиночку. Как плакальщицы в траурных хитонах. И дорога свернула от них в долину.
— Я не вижу одуванчиков, — сказала Феврония. — У них что же, одуванчиков не бывает?
Приходя к свекрови, я намеревалась спокойно почитать или позагорать у нее в саду. Но сейчас же начинала срывать одуванчики.