— Где же тебе еще быть? — И он любовно дотронулся до прядки волос у меня за ухом. — Вчера я причинил тебе боль, Саския.
— Причинил, — ответила я и положила руку в его ладонь.
Никогда невозможно ничего знать наперед. И счастье приходило неожиданно, по собственному усмотрению.
Счастье — это словно цветы горошка или ветка лимона с ароматными плодами. Словно зеленая земля, словно чувство, что ты не устала.
Я сказала Мяртэну, что хочу еще побыть тут. И Кранаха еще не посмотрела. Он понял и ответил, что не хочет мне мешать и подождет снаружи, возле «Сабинянок».
После Мяртэна я больше не нашла в лице Примаверы ни боли, ни печали. Видела в ней только воплощение весны. Стремительность и апельсиновый дождь.
…Я была сильно разочарована и не смогла этого скрыть.
Мяртэн, правда, ждал меня, как мы и договорились, в Ложжа де Ланци. Но вместе с Мейлером и Константином. Они выразительно дополняли это собрание скульптуры на свежем воздухе. Маленький толстый Мейлер. Высокий Константин — типичный ученый. И Мяртэн — красивый, как «Дискобол» Мирона.
Я спросила зло:
— Уж не собираетесь ли вы втроем похищать сабинянок?
— Да. Сабинянку, — уточнил Константин с улыбкой. — Именно это мы и собираемся сделать.
До обеда оставалось совсем мало времени. Мейлер разузнал марки флорентийских вин и советовал попробовать светлое «Бьянко д’Эльба» и красное «Монтальбано» или «Монтепульчано».
Мы стояли у скульптуры, украшенной азалиями. Персей держал над нашими головами меч, который к тому времени уже сделал свое дело; высоко подняв левую руку, Персей показывал отрубленную голову Медузы Горгоны.
Мяртэн подмигнул мне: будь осторожна.
Константин рассуждал — требуется ли искусству теоретическое обоснование?
Мейлер считал, что самому искусству не требуется. Зато требуется разным администраторам. Ибо некоторые из них говорят об искусстве так, как свинья справляет малую нужду. Из-за такой чепухи свинье даже неохота останавливаться, и она мочится прямо на ходу.
У меня застряли слезы в горле. Неужели так и не будет случая остаться вдвоем с Мяртэном? Вот тут-то Мейлер и спросил, что я намерена делать в свободное время.
Мяртэн взял меня под руку и объявил, что мы с ним решили отправиться покупать мне шляпу. Он уже выискал две-три modisteria.
— Шляпу? — спросил Мейлер, недоумевая. — Зачем шляпу?
— Да, — ответил Мяртэн. — С розой.
Константин пожаловался:
— Мяртэн похищает нашу сабинянку.
Я старалась скрыть радость.
— Саския, это правда? — спросил Мейлер. — Этого я от вас не ожидал. — Он имел в виду покупку шляпы. — А на какие средства вы собираетесь пробовать «Бьянко д’Эльба»?
— А кофточку? — воскликнул Константин.
— Обойдусь.
— Потом пожалеете.
— Конечно.
— Вы же все время были разумным человеком. Что это в вас вселилось? — сокрушался Мейлер.
Большинство наших уже собралось. Кто-то успел за счет времени, отведенного на Уффици, осмотреть дом, в котором жил Достоевский, кто-то прогулялся по Понте Веккио. Мейлер всерьез расстроился, что не сообразил разыскать квартиру Достоевского, и сердился, что никто не позвал его с собой.
На обед нам дали не макароны, а arista — свиное жаркое.
Константин быстро съел мороженое. Сказал торжественно, что намерен ходить по Флоренции до тех пор, пока держится на ногах. По следам Данте и Петрарки, Кавальканти и Боккаччо.
Маленький инцидент несколько задержал нас всех за столом. Разъяренная Феврония и еще одна дама требовали чай и бросали упреки старосте нашей группы.
Сбежались официанты, перепуганный Риккардо смог всего лишь пообещать, что он свяжется по телефону со своей фирмой и постарается согласовать эту претензию с Римом.
Вставая из-за стола, Мейлер сказал Февронии:
— Товарищ, вместо того, чтобы поднимать на ноги весь Рим, вы могли бы захватить с собой сюда свой личный самовар.
Мяртэн ждал меня у двери трапезного зала.
Я спросила, собирается ли он в самом деле ходить со мною по магазинам дамских шляп или это просто была отговорка для наших друзей.
— Конечно, собираюсь. — Ты в одной комнате с этой Февронией? — чуть погодя спросил он.
— Что с того? Ей со мной гораздо хлопотнее.
Мы пошли с площади Индепенденца в сторону кафедрального собора. Где-то там разбегались в разные стороны ручейками улочки, на которых гнездились галантерейные лавочки. На меня производили впечатление мозаичные брошки и вечерние сумочки из черного шелка, который был расписан модильяниевскими женщинами с длинными шеями и голубым взором или кругленькими розовощекими красотками Мане.