Они означали число родившихся за день мальчиков и девочек. Может быть, с помощью красивых обычаев считают возможным в какой-то степени все же утешить и примирить человека с суровой действительностью.
Я сделала все, что могла. Мама тоже.
Ночи напролет мы по очереди дежурили у постели моего больного ребенка. Пока однажды мама не разбудила меня. Меня было легко разбудить. Стоило только тихонько сказать на ухо: «Вставай!» Стук дверей и другие шумы не мешали моему сну.
Мать сказала:
— Я боюсь что…
Мать не решилась произнести э т о слово.
Ручки и ножки моего малютки были холодными. Дыхание гасло. Комната уже успела выстудиться, в ту военную зиму могли топить печь лишь один-два раза в неделю. В эту ночь моя мать даже не чувствовала холода, она была в одной рубашке и босая. Она накачала примус, вскипятила воду и, налив ее в бутылку, согрела ребенку ноги.
Я стояла рядом, дрожа всем телом.
Потрогав руку ребенка, я стала громко плакать. Мать прикрикнула на меня:
— Не ори! — Она тоже потеряла голову.
И никогда не покидало меня чувство вины, что у постели моего больного ребенка я думала только о Мяртэне.
Мы снова вышли на площадь Синьории.
Снова скульптуры Ложжа де Ланци и гигантские азалии в кадках. Флоренция готовилась к приближающемуся празднику цветов.
С незапамятных времен корсо украшали гирляндами цветов, и под ними длинной колонной шагали девушки в праздничных одеждах и с веночками на голове. Существовал очень старый обычай — каждый год отмечать возвращение весны. Праздник Примаверы.
Снова Персей с отрубленной головой Медузы. Вечно рядом меч и разум. И все никак не умирает надежда, что разум победит.
Наступал вечер, и моя печаль от этого усугублялась. Я была не в состоянии переломить ее. Следовало осторожнее обращаться с воспоминаниями.
И почему только мы не пошли в сад Боболи на другом берегу Арно? Мы бы улеглись там на травке лицом кверху и смотрели бы только в небо.
— Завтра, — сказал Мяртэн.
Но это больше не зависело от нас. Я сказала ему, что нас ждут завтра Палаццо Питти, капелла Медичи и… Я не помнила, что еще.
Мяртэн тоже пожаловался, что конвейерный осмотр достопримечательностей действует на него отупляюще.
Он вдруг обнял меня, сказал:
— Как хорошо было бы нам остаться вдвоем. — И сразу отпустил.
— Пойдем посидим где-нибудь, — сказал Мяртэн.
— Да, но где?
— Не все ли равно, в конце концов.
Мне хотелось прилечь.
— Пойдем ко мне, — пригласил Мяртэн.
— А Мейлер?
— Мейлер пошел искать дом, в котором жил Рильке. Он всегда приходит поздно.
Мы вернулись в гостиницу.
— Которая твоя кровать? — спросила я.
— У стены.
— Можно, я прилягу?
— Конечно, — сказал Мяртэн. — Делай так, как тебе хочется.
Мяртэн достал из шкафчика-бара бутыль Анны Розы с вином и откупорил ее. Он сказал, глядя через плечо:
— Ты устала.
Я приняла из его рук стакан. Сама подумала: «Как славно. Это меня подкрепит. Как я устала».
Мяртэн споткнулся о мои туфли. Я перегнулась через край кровати и поставила их аккуратно в пару.
— Я думала, что вы с Мейлером уже распили вино Анны Розы.
— Мы бы и распили, да Мейлер посоветовал сделать это только в Риме.
— Почему в Риме?
— На Первое мая.
— Ах, разве Первого мая мы будем в Риме?
Мяртэн подал мне пепельницу. Повесил свой пиджак на спинку стула. Сел ко мне на кровать. Я обвила его шею руками и потянула к себе.
Он изучал мое лицо и погладил его.
— О чем ты думаешь, когда смотришь на меня? — спросила я.
— Ведь в действительности ты моя жена, — сказал Мяртэн.
Он не снял рубашку.
— Сними, — сказала я. — Я все знаю. Я не испугаюсь.
Он словно ощутил удар.
— Как? Ты знаешь?
Но рубашку не снял. Я прочла в лице Мяртэна, что не должна была э т о г о даже знать. Он не стеснялся этих отвратительных шрамов, ему были ненавистны воспоминания обо всем том, о самом событии.
Я погладила сквозь материю рубашки его плечи и спину.
Нет, мои чувства теперь были не похожи на любовь нашей юности. Они были печальными, бесперспективными и гораздо более сильными.
Позже, в своей комнате, в своей постели я подумала, что никогда не стану упрекать себя за этот вечер. Не наша вина в том, что мы не принадлежали друг другу. Мы ведь не виноваты, что наша любовь, несмотря ни на что, осталась жива. Мы оказались не в состоянии сопротивляться ей, хотя и пытались.