Зазвонил телефон. Константин спрашивал, может ли он увидеть меня в новой шляпе.
Я резко ответила, что нет никакой шляпы.
— А вы не хотите прогуляться?
Нет. Я не хотела.
Отвернулась лицом к стене, почти наслаждаясь своим печально-счастливым отчаянием.
Вспомнилась наша последняя новогодняя ночь.
Мы с Мяртэном, обнявшись, стояли на Ратушной площади.
— Ты что-нибудь загадала? — спросил Мяртэн.
— Загадала.
Что — этого я не сказала! Боялась: иначе не сбудется. Уже несколько минут мы жили в новом, 1941 году, а я все повторяла про себя: «Пусть Мяртэн будет со мной, пусть этот год принесет счастье».
Я спросила у Мяртэна: загадал ли он что-нибудь?
— Конечно, — ответил Мяртэн.
Я была уверена, что у нас одинаковые желания и что они сбудутся.
Я сбросила с себя одеяло. Почему здесь, в теплых краях, пытают людей пуховыми одеялами?
На тумбочке у постели нашарила пачку сигарет — пуста!
Пришлось встать, взять в чемодане новую.
И тут возвратилась Феврония. Устало и молча она разделась.
Потом — я не спрашивала ее — рассказала, что, гуляя вечером по городу, она отстала от своих спутников. Долго блуждала по улицам, пока в конце концов не отыскала гостиницу.
— Разве у вас с собой не было плана города?
— Был, — сказала она хмуро. — Но там же все по-ихнему, я не понимаю.
Она погасила свет и продолжала говорить в темноте. Как ее охватило отчаяние. Как сердце колотилось в груди.
— Спрашивала у нескольких прохожих. Но они не знают нашего языка. А ведь это же все-таки язык Пушкина! Могли бы и изучить.
Я сказала, что она права. Потом я лежала молча. Вспомнила, что и у итальянцев был Цицерон… и еще Данте, Петрарка…
— Спите? — спросила она.
Я не ответила.
Слышала, как она тихонько выплакалась от пережитого волнения. Я чувствовала себя виноватой. Что не нашла хороших слов — успокоить ее.
Завидовала ей. Я вот не могла так выплакаться, чтобы уснуть! Потому что мои руки все еще явственно ощущали глубокие шрамы Мяртэна.
В эти топчущиеся на месте мысли, когда я уже почти засыпала, вдруг вмешался Персей. Голова Медузы свисала у него из руки, словно гроздь винограда. Мяртэн сказал: «Будь осторожна!» Арно медленно-медленно текла сквозь мои мозги. Шумела в висках. Константин проповедовал на берегу: «Наша жизнь как река. Мы не можем дважды ступить в одну и ту же воду». Предпринимались ли попытки ограбить лавки золотых дел мастеров на Понте Веккио? Феврония не запомнила ни одного ориентира. Это все оттого, что нас водят, нам показывают, рассказывают. Нет необходимости думать самим.
Я снова заставляла себя уснуть.
И уже видела что-то, что невозможно объяснить. У э т о г о отсутствовал смысл и образ. Это не могло обозначать ничего другого, кроме того, что я уже пребываю в полусне.
Но тут вдруг возникло желание узнать: цветут ли уже крокусы в саду моей свекрови?
Ведь был конец апреля. Она верила, что посадила белые, но несколько лет подряд расцветали желтые крокусы. Она считала это капризом природы. Я — одним из встречающихся в жизни явлений.
Ночью проснулась. От беспокойной совести, что ни разу за время поездки не подумала о своих домашних. О своем сыне. Пожелала, чтобы с ними не случилось ничего плохого. Чтобы у них все было хорошо.
Но покоя не ощутила.
Был страх: человеку приходится за все платить сполна. И меня преследовал Костер Радости Савонаролы. И мне придется при самосожжении слышать потрескивание огня.
С Константином и Мейлером ходила по книжным магазинам.
Бассани, Мастронарди, Солинас, Роб-Грийе, Никос Казандзакис, Ла Муре, Кавабата…
— Хорошие они писатели? — спросила я.
— Откуда мне знать! — сердито встрепенулся Мейлер. — Может быть, лет через двадцать — тридцать — сорок узнаю.
— Мне проще, у меня античность, — сказал Константин.
— Вам надоело? — спросил он заботливо. Мне было приятно, что он не обиделся на мой резкий отказ вчера вечером по телефону.
Передо мной в витрине лежала «Fisiologie dell’amore», карманное издание. Проявление порочности западного мира? Или свидетельство отсутствия предрассудков — продолжение флорентийских традиций времен молодости Боккаччо?
Мейлер говорил о книгах.
Что каждая книга отражает, в доброе или в неудачное для нее время она появилась на свет.
…Художественные коллекции Флоренции приводили Константина в безумное волнение. Он не раз хватал меня за руку и звал: «Пойдемте, я вам что-то покажу!»