Побрела по улицам. Надеялась выйти на Виа Национале.
Ясная радость владела мною. И беззаботность, которую создают солнце и синее небо. Люди обгоняли меня. Шли мне навстречу. Все совершенно мне незнакомые. Я никому из них ничего не была должна. И они от меня не зависели. Общих воспоминаний у нас тоже не было. И я приехала в гости не к ним, а к их капеллам, монастырям, каменным памятникам.
Ходьба обрадовала. Это была прогулка по собственному хотению. Чтобы искать и найти улицы, которые вели если не от себя, то хотя бы к гостинице «Кастри».
В гостинице ключа у портье не оказалось, но он протянул мне письмо.
Я прошла по розам ковра. Села в огненно-красное кресло с высокой спинкой. Письмо было от Мяртэна. Сначала две строчки о том, что он дарит мне целый газон азалий на Ложжа де Ланци.
Спасибо.
Так много цветов я еще никогда не получала. Но это не заглушило сожаления, что полдня для нас навсегда безвозвратно потеряно. Как же мог Мяртэн так легкомысленно обойтись с нашим временем!
Я разглядывала его почерк. Ведь успела позабыть, какой он. Отрывистые высокие буквы дарили мне азалии и, таким образом, оставляли без украшений два преступления: убийство, совершенное Персеем, и похищение сабинянок.
В письме говорилось:
«Саския, я не знал, что эти цветы посажены в честь праздника Примаверы, праздника возвращения весны».
Позабыв о лифте, я помчалась наверх пешком.
Феврония приводила себя в порядок к обеду. Сменила платье и туфли. Изумилась моему стремительному вторжению.
— Нет, — сказала она. — Никто вам не звонил.
Я села перед зеркалом. Слова Мейлера о комической старухе снова всплыли в памяти.
Мне стоило только захотеть, и я могла стать красивой. Я всегда становилась красивой, когда стремилась к этому. Когда меня вдруг что-то осеняет или побуждает быть красивой.
Сейчас, сидя перед зеркалом, испытывала не знаю откуда взявшееся безумное желание сделаться красивой.
Феврония спросила:
— Так пойдем?
Мы спустились вниз, обедать.
В лифте я посоветовала ей бережнее расходовать духи.
Константин уже расстелил салфетку на коленях. Он спросил, довольна ли я сегодняшним днем. Мейлер ответил вместо меня через стол:
— Ну конечно! Разве вы сами не видите, что на лице Саскии еще и сейчас отражаются ясные краски рая? Звуки небесных труб. Благовест, шелест крыльев и хвалебные песнопения.
Феврония сказала:
— А все-таки ужасно, что творилось в древние времена. Эта Клеопатра со змеей! Скажите, разве тут все частные магазины? О чем же думает государство?
Константин спросил:
— Шляпа уже куплена?
— Какая еще шляпа? — удивилась Феврония.
Константин объяснил:
— Саския собиралась купить шляпу. С розой.
Феврония решила, что Константин шутит.
— Почему же шучу? Вовсе нет.
Но роза вызвала у Февронии смех. Неужели шляпа с резинкой под подбородком более приемлема? Этого, конечно, я ей не сказала.
Официант желал знать, что мы будем пить. Большинство отринуло предубеждения и заказало к еде кока-колу. Все испытывали необходимость в тонизирующем напитке. Константин заговорил о шляпах.
Он предложил головной убор царицы Каромамы. Конструкцию Нофретере из павлиньих перьев, шляпы придворных дам Рамзеса Второго. Постепенно дошел до пикантных головных уборов герцогини Катарины фон Мекленбург, бантов и кружев мадам Серизо и наконец добрался до шляпок женщин Ренуара. Они были украшены лирически — тюлем и фиалками…
Долгий перечень окончил Мейлер:
— В этой коллекции не хватает еще только шляпы Саскии.
Я поблагодарила их за столь особенный интерес и глубокие знания.
Маленькая шутка, которая взяла начало с импровизации, превратилась после обеда в действительность.
Я позвонила Мяртэну:
— Ты не забыл о своем обещании?
Он понял мгновенно:
— Пойдем.
Встретились внизу в вестибюле.
Мяртэн оправдывался:
— Это не моя вина. Ты ведь так занята.
Я возражала:
— Неверно.
Вовсе не я, а Мяртэн расточительно обходится с нашим временем.
На улице он хотел что-то сказать, но так и не сказал.
— Скажи.
— Что?
— То, что ты не сказал.
Он ответил, что все, что он имел сказать мне, давно уже сказано.
Я хотела знать, почему он не женился. После всего, что он пережил в лагере, конечно же было трудно оставаться наедине с самим собой.
Тогда Мяртэн признался: он долго боялся, что не сможет теми же самыми руками, которые убирали трупы, ласкать женщину.