После окончания гимназии Рейнхольд больше ни разу не приходил к тете. Попечительский приходской совет немецкой церкви поместил его тетю в богадельню, где она и умерла.
Лишь месяц спустя после ее смерти Рейнхольда попросили прийти за тетиными вещами. Это были украшенная фиалками чашка и еще молочник, шкатулка для рукоделия и рамка для ришелье. И еще книга церковных псалмов с золотым обрезом. Лишь от продажи двух русских царских серебряных рублей и золотых часов он получил немного денег.
Рейнхольд был достоин лучшей участи, и ему требовалось больше, чем он имел. Для начала ему были необходимы хотя бы два порядочных костюма, не говоря уже о рубашках, перчатках и галстуках. Ему требовалось еще очень многое, чтобы хорошо чувствовать себя.
— О чем вы думаете, мой мальчик? — спросила баронесса. — Вы сегодня очень грустны.
— Я грущу каждый день, баронесса, — ответил Рейнхольд, улыбаясь. — Потому что вы только и говорите о своем желании уехать отсюда в Германию.
— И это огорчает вас? — спросила фрейлейн.
— Вам нравится дразнить меня, баронесса, — сказал Рейнхольд.
— Как же так, господин Рейнхольд? — изумилась Элизабет Ульрике.
— Ох, оставьте! Вы вовсе не обращаете на меня внимания! — воскликнул Рейнхольд пылко и измученно: эта скелетина скорее развалится, чем поймет намеки Рейнхольда.
Юноша опустился перед Элизабет Ульрике на пол и положил голову ей на колени.
— А я надеялся, — продолжал говорить он, — что хотя бы немножечко дорог вам.
И тут он признался баронессе, как, еще будучи школьником, затаив дыхание вечерами тайком следил за баронессой в окно.
Элизабет Ульрике испугалась до полусмерти.
— Но нет! — воскликнула она добродетельным тоном. — Этого не может быть.
— У вас ночной жакет апельсинового цвета! — сказал молодой человек.
— Верно, — прошептала Элизабет Ульрике.
— И у вашей ночной сорочки тоже были ленты апельсинового цвета.
— Вы видели? — сокрушенно спросила Элизабет Ульрике. — Вы видели меня в таком виде?
— Да.
— Но ведь окно же закрывали гардины! — воскликнула старая дева.
— Не всегда, баронесса. Летом вы не разрешали задергивать их. Лишь тогда, когда вы уже спали, приходила госпожа Эльфи и зашторивала окна, чтобы утренний свет не будил вас слишком рано.
Баронесса откинулась на спинку кресла и тяжело задышала.
— Я виноват, знаю это, — сказал Рейнхольд. — Я любил вас еще тогда, школьником. Что я могу поделать!
Неожиданное признание в любви ошеломило фрейлейн Элизабет Ульрике. Она была недоверчива по природе, но сейчас ни минуты не сомневалась в искренности молодого человека. Она была лишь до глубины души потрясена тем страстным порывом, о каком читала лишь в романах.
На следующий день госпожа Эльфи сообщила Рейнхольду, что баронесса чувствует себя плохо и не может принять его.
— Господи помилуй! Что-нибудь серьезное? — Рейнхольд был очень испуган.
— Кажется, нет, — ответила госпожа Эльфи неприязненно.
— А что врач?
Эльфи пожала плечами:
— Чем тут поможет врач? Известное дело, старость, ничего другого.
Рейнхольд написал Элизабет Ульрике отчаянное письмо. Он просил прощения за то, что своим объяснением в любви напугал ее. И послал букет красных роз.
Какое-то время баронессе пришлось пролежать в постели, у нее было нарушение равновесия и большая слабость. Каждый раз, когда госпожа Эльфи заходила по делам к ней в комнату, баронесса просила ее поглядеть в окно.
— Он стоит у вас под окном, — сообщала госпожа Эльфи.
Их новая встреча взволновала Рейнхольда гораздо сильнее, чем Элизабет Ульрике: щеки фрейлейн были нарумянены, а брови подведены. Это сразу бросалось в глаза. И баронесса больше не была в своем черном платье с кружевным белым воротником, на ней была разрисованная розами блузка с рукавами-буфами.
Дверь спальни была приоткрыта. Рейнхольд мог видеть посланный им уже почерневший букет роз на ночном столике баронессы.
— Хвала господу, — сказал Рейнхольд. — Вы опять здоровы. — Рейнхольд опустил длинные ресницы и покраснел.
Эльфи подала чай.
— Разрешите я сервирую? — предложил Рейнхольд, и баронесса отослала Эльфи.
— Очень слабую заварку, — попросила баронесса.
Рейнхольд налил чай и подал ей чашку.
— Как вы меня напугали, — сказал он.
— Когда?
— Когда заболели. Это моя вина, я знаю.
— Оставь, Рейнхольд, — нежно сказала баронесса, перейдя на «ты».
Молодой человек вскочил со стула, чтобы поцеловать ей руку.