Это заинтересовало меня. Но зеркало стояло на комоде против света. И хотя гостиница, уже только благодаря своему месторасположению вблизи оперного театра на виа дель Виминале, считалась лучше средней, комнаты распространяли затхлый запах и были слишком сумрачными. В номере стояли тяжелые деревянные кровати и большой гулкий шкаф, скрип дверок которого пронизывал до мозга костей.
Каждый раз, когда хотели накрасить губы, мы вынуждены были поднимать гардины, чтобы было посветлее. Феврония занималась своими губами долго и с величайшим старанием, и, пока рот ее не приобрел вид темно-красного бутона, я поддерживала гардину.
Феврония распаковала чемодан, разместила белье по ящикам комода и развесила одежду в шкафу. Я проверила, как выглядит мое коктейльное платье. Собиралась надеть его к праздничному ужину Первого мая. Я бы надела его сейчас же, но оно оказалось мятым. Жаль, платье только тогда доставляет истинное удовольствие, когда есть настроение надеть его.
В Риме мы получили номер с ванной. Теперь я уже знала, что во время путешествия это отнюдь не маловажно. Что за горячую ванну можно отдать половину Римской империи.
Пока ванна наполнялась водой, я разделась и подумала о Моисее. Микеланджело изобразил его не святым, а сильным, грешным, неукротимым продолжателем рода. Но если вспомнить, что он должен был управлять народом не только при помощи скрижалей, а еще и при помощи силы, то можно было согласиться с трактовкой Микеланджело.
Я лежала в ванне, думала о Моисее и о своем черном коктейльном платье, которое оставляло всю спину обнаженной. Еще ни разу за время поездки у меня не было необходимости надеть его, но сейчас при виде его я оживилась.
Одна мысль заставила меня рассмеяться. Что было бы, если показать купание Клеопатры в ослином молоке? На сцене ведь сыграны всевозможные самоубийства и убийства. Почему же нельзя показать в театре столь приятную вещь, как купание? И те прекрасные масла и мази, которыми натирались после купания, могли бы распространять благоухание прямо в зрительный зал. И критики вместо обычной формулировки «новое слово» назвали бы это «ароматом искусства».
Я сидела в мыльной пене по шею, голова полна глупостей, когда Феврония забеспокоилась.
— А что случилось?
— Да ничего. Но в ванной было так тихо. Я подумала, что вам стало плохо.
— Наоборот! — воскликнула я.
До меня дошло, что, думая о роли Клеопатры, я занимаюсь все время лишь поисками внешних средств. Что образ видится мне помпезно, без глубины. Но иногда совсем не относящееся к делу, случайное наблюдение становится толчком или ключом для более полного раскрытия какой-нибудь роли. Я впитывала, собирала все чувства, любые впечатления…
— Вы сегодня вечером уйдете? — спросила Феврония, надкусывая принесенное с обеда яблоко.
— Уйду. А что?
— У меня к вам просьба.
— Да?
— Я хочу укоротить свое бархатное платье. Подрезать.
— Зачем? Потом будете жалеть.
— Черт с ним, — сказала Феврония с досадой.
— И как я смогу вам помочь?
— Я надену платье, а вы отрежете.
— Нет, на это я не осмелюсь. Могу испортить.
— Чего там портить! Надо только следить, чтобы край подола был ровным.
Я пообещала:
— Ладно. Только вечером, когда вернусь.
Позже мне было неловко: Феврония ждала меня полночи.
Целый день, куда ни ступи, мы попадали во всевозможные эпохи и мифы, перед нами открывались перегруженные украшениями залы и стены.
Под вечер мы с Мяртэном пришли к церкви Тринита дей Монти, чтобы с ее ступеней посмотреть вниз, где розово-бело-красное поле азалий возвещало о возвращении весны, о празднике цветов Примавере.
Поразительно, как по-разному видел это каждый из нас. Мяртэн сказал:
— Точно казенные похороны.
— Конечно, красиво, — потом добавил он, — но все слишком красивое исключает глубину чувства.
— Ты портишь мне настроение, — пожаловалась я. Потому что мне еще не доводилось видеть ничего прекраснее этого.
— Тебе преподносят много цветов? — спросил Мяртэн.
— Нет, что ты. На рядовых спектаклях очень редко. Уж если случается, то лишь несколько цветков.
— Значит, на премьерах?
— Осенью сыграю Клеопатру.
— Да. Ты говорила.
— Когда я говорила?
— Во Флоренции. На мосту. Верно.
— Ведь актрис представляют сидящими в основном перед зеркалом, у ног корзины с цветами, а за дверью толпа поклонников. А ты как думаешь?
— Я никак не думаю. Я никогда об этом не думал.
Одна девушка взбежала по ступеням наверх между азалий, и все, кто шел навстречу, смотрели на нее. Ее густо накрашенное лицо под широкополой шляпой оживляли лишь большие и теплые глаза. Возможно, она была хорошо известна римлянам — диктор, манекенщица, кинозвезда или prostituta.