— Как когда. Конечно, я должна этого хотеть.
— Но вы хотите вовсе не всегда?
— Не в силах хотеть.
— Понимаю, — сказал Мейлер.
Еще он интересовался особенностями актерской работы, и мы побеседовали на эту тему.
— Писателю легче. Мой читатель может закрыть книгу, не дочитав до середины, и сказать: «Бред!» Но я-то об этом не узнаю. Я свою публику не вижу. А если мою книгу не покупают, все же остается иллюзия, что люди не знают, насколько она хороша.
— Куда вы сегодня ходили? — спросила я.
— Шатались по Неаполю. Слишком жарко было. Но профессор и ваш приятель еще бродят по городу.
— Они не пришли обедать?
— Нет, не пришли.
Значит, я зря огорчалась. Зря смотрела на дверь и спрашивала у себя: неужели он не придет меня навестить? Он не пришел просто потому, что не знает о моем нездоровье, — это утешало меня.
Я потрогала волосы.
— Не плачьте, Саския, — сказал Мейлер, — и наперед будьте осторожнее: весеннее солнце — оно коварно.
Я вытерла ладонью глаза. Попыталась взять себя в руки. Мне было стыдно перед Мейлером.
— Волосы в беспорядке, как у пастушонка. — Я рассказала Мейлеру, какие роскошные косы были у моей бабушки.
— И ни одного седого волоса.
— Была она от этого счастливее?
— Нет, не была.
Мейлер кивнул.
— Она осталась под развалинами дома во время бомбежки.
Мейлер снова кивнул. Словно давно знал.
Но я была уверена, что никогда раньше не рассказывала ему об этом.
Феврония выкладывала из своей сумки обед для меня. Кусок мяса и пирожное, завернутые в бумажные салфетки. И еще бутылочку апельсинового сока.
Мейлер поднялся, чтобы уйти. Феврония вышла за ним в переднюю. Вернувшись в комнату, она сказала любезно:
— Как вы нас напугали! Вы ударились головой в стену!
— Кого это «нас»? — спросила я недоуменно.
— Я позвала Мейлера. Не знала, что с вами случилось. Все остальные были в городе.
Я поблагодарила Февронию за заботу. Она так добра ко мне. Феврония сожалела, что не захватила из дому зонтик.
— У меня красивый китайский зонтик от солнца, — сказала она.
— Китайские вещи сейчас не в моде.
— И не говорите! — согласилась Феврония. — Представляете, они требуют у нас часть территории! Не поднимайтесь! — велела она. Сама же устало опустилась в кресло и обмахивалась.
Жевать мясо мне было лень. Пирожное я отдала Февронии. Оранжад пила бы еще, его оказалось недостаточно. Феврония хвалила пирожное. Она была сладкоежкой.
— У них хорошие пирожные, но маленькие. У нас гораздо больше. — Она сняла с пальца кольцо с рубином и пошла в ванную мыть руки.
— Феврония, а вы счастливы? — спросила я, когда она, вымыв руки, надела кольцо на палец.
— В каком смысле?
— Вообще.
— Счастлива. А что?
— Разве все в вашей жизни вышло так, как надо?
— Более или менее. А чего же мне не хватает? У меня порядочный муж. Зарабатываем хорошо. Квартира могла бы быть и получше, но зато она в центре, где все под рукой. Знаете, моя мать приехала в город из деревни. Она были неграмотная. А я кончила техникум. Моя дочка учится в институте. Видите, все изменяется к лучшему.
— Да, конечно. А во время войны?
— В войну, естественно, было трудно. Кому же тогда легко было?
— Вы тоже кого-нибудь потеряли в войну?
— Двух братьев. Сразу, в первые же месяцы. Для мамы гибель младшего, Виктора, была тяжелым ударом. Виктор не достиг еще призывного возраста, когда мать ходила в военный комиссариат просить, чтобы парня призвали на срочную службу. Она рано осталась вдовой, ей одной трудно стало нас растить. Особенно она опасалась за Виктора, он рос баловником. Мать не могла с ним сладить. Провожая его, мать сказала: «Надеюсь, что в армии из тебя сделают человека». Две недели спустя началась война. Мать выла по ночам, как волчица. Боль терзала ей душу. Я ей говорила: «Что ты убиваешься? Не могла же ты это предвидеть». Но она чувствовала себя глубоко виноватой. Гибель Виктора мать восприняла как двойное наказание.
Я спросила, жива ли еще ее мать.
— Жива.
— И все еще чувствует себя виноватой?
— Да, представляете? Она теперь очень старая и впадает в детство. Все забывает или путает. У нее есть косынка — узелок, в котором она хранит разные устаревшие документы, сберегаемые на всякий случай. Поздравления с днем рождения и с праздниками. Время от времени она раскладывает фотографии, любуется своими сыновьями и отчаянно плачет, жалуется, что смерть ее не берет.