— Нет, ваш муж.
Ванда кивнула:
— Он всегда принимает близко к сердцу мое творчество.
Недавно Роман Ситска подробно рассказывал содержание романа. В темные времена средневековья какой-то странствующий монах сообщил одной девушке-дворянке секрет вечной молодости и красоты. Он приказал завесить все зеркала в замке. Прошло много весен, прошла четверть, половина столетия, целое столетие, а героиня романа, как прекрасный цветок, жила во дворце среди голубей и влюбленной молодежи.
Но однажды она почувствовала нестерпимое искушение посмотреться в зеркало. Она пошла в украшенный красными гвоздиками зал, где звучала музыка, и сдернула с золотой овальной рамы покрывало, покрытое столетней пылью. Ее грудь вздымалась, глаза сверкали, губы улыбались, она встала на цыпочки, чтобы увидеть свое прекрасное лицо. Но увидела… ох, она увидела сморщенную, увядшую старуху. Она упала и умерла. Музыка продолжала звучать, а гвоздики превратились из красных в черные…
— Понимаете? — сказала Ванда Ситска возбужденно. — Что в жизни самое главное? Красота. С философской точки зрения, жизнь без красоты — жалкое, бессмысленное существование. Если красота погибает — всему конец.
— А что стало с романом? — спросила Кристина. Эта история казалась ей немножко старомодной.
— Когда в Такмаке распаковали вещи, выяснилось, что рукопись потеряна. В моем возрасте это трагедия. — Ванда закрыла глаза. — Впрочем, все равно! Это все равно никому не нужно.
— Почему?
— Дитя мое, вы еще так… так молоды!.. Эта тема? В наше время?
— А почему вы уехали?
Сколько раз мать и Еэва обсуждали этот вопрос. Ванда Ситска остановилась и хитро улыбнулась.
— А вы?
— Мы? Мы — из-за фашистов.
— Я не знаю, могло ли случиться что-нибудь плохое с простыми людьми, которые стоят вне политики, но мы… другое дело. Гуннара мобилизовали. Мы не могли остаться на другой стороне. У меня только одна жизнь и один-единственный сын. И у меня нет другого желания, кроме как всегда быть вместе с ним.
— А если бы не было сына? Вы…
— Не знаю, наверное, нет. Нет ничего более ужасного, чем фашизм. Мой муж прогрессивный человек, и мы все поддерживаем советскую власть. Только мы представляли все это совсем по-другому. Совсем по-другому.
— Это война наделала, из-за нее жить тяжело и всего не хватает, — сказала Кристина. — Например, сейчас негде купить мыла, а в мирное время никто и не думал о таких пустяках.
Они вышли из леса на открытое место.
— Пусть так, милая Кристина, но мне не о чем писать, — Ванда улыбалась грустно и устало, ее тонкие губы казались бледно-лиловыми. — Человеку не дано предвидеть, чего избегать в тот или иной момент. Вы знаете, дитя, кто это сказал? — спросила Ванда.
— Ваш муж?
— Нет, Гораций.
Розовая черта погасла. Серые, хмурые тучи перегоняли одна другую.
— Кристина, вы, наверное, пишете стихи. В молодости все мы пишем стихи, — ловко выпытывала пожилая дама.
Девушка смутилась.
— Немножко.
— Видите, я не ошиблась. — Ванда поправила шапочку и попросила Кристину показать стихи.
— Не знаю… Лиили сказала, что они никуда не годятся.
— Лиили? А она их читала?
Кристина кивнула. Лиили прочла их еще летом, когда приходила к Кристине кроить ей жакет.
— Я не могу, да и не хотела бы сказать ничего дурного о жене моего сына. Однако я чувствую, что с вами, дитя мое, я могу быть откровенной. Сердце подсказывает мне, что вы совсем другой человек. Видите ли… у Лиили нет художественных наклонностей. У нее нет тонкости понимания. А в искусстве это главное, не правда ли? В каком жанре вы пишете, пейзажная или любовная лирика?
— Нет, это совсем другое. Ну, так… современное…
— Может быть, что-нибудь прочтете? — попросила Ванда Ситска и ободряюще кивнула. — Прочтите, не стесняйтесь. Искусство возвышает человека. Я очень люблю поэзию. Сократ однажды долго смотрел на юношу необыкновенной красоты и наконец сказал: «А теперь, чтобы я мог тебя увидеть, скажи что-нибудь». Я жду, Кристина.
— Это только набросок…
— Я слушаю.
Кристина по-прежнему рассматривала свои грязные ноги и пыталась побороть неловкость. Потом она выпалила не переводя дыхания: