Под стеклом лампы трепетало пламя. Популус храпел с тоненьким присвистом. В конце концов заснула и Еэва. Бедняжка! Кристина накрыла ее пальто. Сама она чувствовала странное беспокойство, неясную тягу к чему-то неизвестному. При свете красной, огромной луны ей хотелось бродить в одиночестве до тех пор, пока спокойствие к ней не вернется. Хотелось нежных мелодий, грустных песен, хотелось плакать, хотелось чего-нибудь сладкого.
Кристина открыла свою тетрадь в клеенчатой обложке, там были записаны поучения, афоризмы, старые шлягеры и два собственных стихотворения. Тот самый набросок, который сегодня похвалила Ванда Ситска, и еще одно. Кристина перечитала второе стихотворение. И появилось желание написать что-то новое, грустное. Про ночь в Такмаке. Как в лунном сиянии спит деревня. Про непонятное беспокойство в душе. Или об осени…
В комнате было тепло и уютно, и Кристина написала:
И сразу же зачеркнула. Нет! Это должно быть как-то так:
Ох, нет! Нет! Кристина бросила на стол огрызок карандаша: она ничего не умеет, совершенно ничего. Лиили сказала: «Ой, Кристина, это ерунда». И ей стало жалко себя. Слезы, щекоча, катились по щекам и капали на руки. Кристина высморкалась в подол, и это немного успокоило ее. Она подумала о Муссаке, худом тонкошеем юноше из колледжа. Муссак носил очки, в школе его звали «Золотой клюв», он считался ходячей энциклопедией и писал мистические стихи, в которых отсутствовали рифмы, заглавные буквы и знаки препинания. Была ли Кристина влюблена в него? Нет! Муссак в Кристину? Тоже нет, совершенно нет. Вместе с девочками из своего класса Кристина ходила на собрания общества «Миланг» — интеллектуально-просветительного общества школьников. Там она и познакомилась с Альфредом Муссаком. Все называли его Альфредом Мюссе. В тот раз он выступил со своей поэмой о черной лошади, которая проглотила луну. Одни хвалили поэму и называли ее философским открытием, другие — гениальным экспериментом сюрреализма, а учеников художественной школы восхищали мистика красок — черная лошадь и цинково-белая луна.
Муссака выгнали из предпоследнего класса колледжа. Не за слабую успеваемость, не за шалости и не за неоплаченное обучение. Деньги у него были — мать держала столовую в центре города. В глазах правительства Муссак был оппозиционером, в ученической газете он издевался над необразованностью чиновников министерства просвещения, в своих эпиграммах между строк сожалел о судьбе несчастной Эстонии, культурой которой руководят пошехонцы. Министр просвещения потребовал извинений и вызвал Муссака к себе. Альфред, конечно, извинился, сообщил письменно, что заболел корью. На решение педагогического совета ему было наплевать. Он гулял перед гимназией с тростью в руке или сидел в кафе, писал свои вирши на узкой полоске обоев, свернутой в трубку.
Кристина никогда не могла понять чудака. Кто он и чего добивается? Диктатура Пятса была не по нем, в дни июньского переворота он ходил под красными знаменами, с красным платком в нагрудном кармане и без галстука.
Накануне войны он уже громко хвалил фашистов.
Однажды на вечере «Миланга» Альфред спросил Кристину:
— Вы, конечно, тоже пишете стихи?
Кристина хотела произвести впечатление.
— О, немножко… — соврала она. Но этого невинного, кокетливого «немножко» было достаточно, чтобы возбудить любопытство Муссака. И Кристине пришлось их написать. Она пыталась подражать поэтам «Миланга», но у нее ничего не выходило. Тогда она набрела на счастливую идею — выписать интересные фразы из романов и повестей. Так родилось первое стихотворение. Теперь Кристина помнила из него лишь две последние строчки: