Дорога вела из деревни в районный центр, оттуда лошади в пене подвозили к крыльцу сельсовета сани с закутанными в тулупы инструкторами, заготовителями, ревизорами и агитаторами. Случалось, что иной жеребец с заиндевелыми губами и животом, стоя перед столовой, прядал ушами, заслышав доносящийся из дверей хохот.
Так ржала Анька, заведующая столовой. Это была молодая, двадцатипятилетняя женщина, ростом меньше полутора метров, с розовым личиком, острыми беличьими зубами и огромной грудью. Муж Аньки присылал с фронта хорошие письма, скучал по жене и двум сыновьям. На почте Анька таращила зеленые глаза и хвастливо размахивала перед бабами треугольными конвертами.
— Мой муж пишет мне каждый день!
— Слышь, а воевать у него время остается? — невинно спрашивали у нее. На это Анька отвечала только надменным ядовитым взглядом.
Многое зависело от настроения Аньки. Иногда она по целым дням не изволила открывать столовую. А когда люди допытывались, в чем дело, она нагло отвечала:
— Дело простое — закрыта столовая, и все!
Обычно коротенькая Анька стояла за стойкой на ящике, положив груди на прилавок и выпятив зад. Она улыбалась только мужчинам, болтала с ними, перегнувшись через прилавок, и нарочно злила женщин, ждавших в длинной очереди.
— Чего вы галдите! Я не сижу! Я работаю! — кричала она, когда возмущение становилось слишком уж явным.
Но находились и подхалимы, улыбки которых как бы говорили: Аньке можно все, что только она ни скажет или ни сделает. А когда продажа пирожков ей надоедала, она кричала на всю столовую:
— Конец! Кончились пирожки!
Люди расходились недовольные, расстроенные, но некоторые оставались, чтоб сказать Аньке:
— Ты красивая женщина. Бабы тебе завидуют и распускают поэтому сплетни.
Льстецы как ростовщики, они всегда отпускают лесть только под высокий процент. Анька умильно прикрывала глаза, потом запускала свои короткие руки в корзину и пригоршнями выбрасывала на прилавок пирожки — для льстецов.
— Липкина, на тебя жалуются, — сердито объявил прибывший в Такмак инспектор.
— А что я могу сделать? Моя должность не дает завистникам покоя. Я женщина слабая, беззащитная, каждый может сделать со мной что хочет. Так и смотрят все, как бы к чему придраться, как бы меня обидеть… — Анька заплакала, вздрагивая плечами.
Инспектор долго успокаивал ее, гладя рукой по шее и горячей спине. На лицо Аньки вернулась улыбка, но тут же она забарабанила своими маленькими, почти детскими кулачками в грудь мужчины, которому теперь вздумалось пощупать ее колени.
— Хам! — фыркнула Анька, выбралась из объятий инспектора, быстренько налила полный стакан водки, подвинула его гостю и сказала притворно обиженным тоном:
— Пей!
Она подперла голову руками и уставилась на инспектора своими зелеными, нагловатыми глазами.
— Хоть лезь из кожи вон, все равно будешь плохая…
— Кто тебе сказал, что ты плохая?
— Ты сам сказал.
— Я??? Я сказал, что есть жалоба. Лично я для такой женщины достал бы с неба луну и звезды. Не веришь?
Анька, ворча, снова наполнила стакан водкой и принесла из кухни гуляш.
— Не веришь? — обижался инспектор. Анька уперла руки в бедра.
— Не верю. Обещать все вы сильны, а на деле…
— Достану, Анечка, достану! — потянулся к ней инспектор и тут же получил по рукам.
— Ну что ты можешь достать? — дразнилась Анька.
— А чего ты хочешь?
Анька задумалась.
— Например, белье?
— Белье?
— Ну да. У меня белья нет.
— Обманываешь!
— Не веришь? — спросила Анька с невинным видом.
— Нет! Не верю! — Инспектор затряс головой и единым духом проглотил целый стакан водки. — Иди сюда! — звал он, вытирая рот.
Анькины мальчишки были уже порядочными сорванцами, Сеньке летом исполнилось пять, а Петьке — шесть лет. У Сеньки было лицо херувима: невинные голубые глаза, острый подбородок, тонкий нос с горбинкой, и на макушке торчал вверх рыжий хохолок. Маленький, черноволосый и узкоглазый Петька ничем не походил на младшего брата.
Уже с утра, едва проснувшись, Сенька был полон предприимчивости; как дух беспокойства, двигался он по деревне — на правой ноге ботинок, на левой валенок, одно ухо ушанки торчит вверх, другое вниз, под носом зеленые сосульки, руки в красных цыпках. Оказавшись во дворе больницы, он дергал за хвост кошку, прохожим показывал кукиш и деловито устремлялся в конюшню и на молочную ферму. По привычке он каждое утро торопился в детский сад, чтобы через полчаса удрать оттуда. Сеньке нравилась самостоятельная жизнь, а в детском саду приходилось подчиняться всяким скучным распоряжениям, топтаться в хороводе с флажком в руках и петь: «Мы хорошие ребята…»