— Я должна идти, — повторила Кристина, вся дрожа.
— Да, холодно, — согласился инженер.
На школьном дворе в длинной очереди уже стояли дети, держа котелки в руках и ложки за поясом. В самой большой классной комнате раздавали праздничную похлебку из баранины и хлеб.
Кристина принесла из комнаты миску и молча стала в очередь.
— Обабился этот ваш инженер, — мимоходом заметила Мария.
Кристина кивнула. Еще летом Ситска был такой красивый, как быстро он изменился! Но зачем Мария сказала так грубо?
Мария принесла Нелли жирную, дымящуюся, наперченную похлебку и большой кусок хлеба, а сама бросилась на кровать и уткнулась лицом в подушку.
Еще никогда в жизни Мария не праздновала Октябрьские дни так. Они всегда были светлыми и радостными. Милая предпраздничная суета, уборка, беготня по магазинам. Демонстрация. Воздушный шарик и флажок в руках у Нелли, забравшейся на плечи к отцу…
Нелли долго сидела, задумчиво держа мисочку в руках. Потом она подошла к кровати и робко положила руку на голову матери:
— Спасибо.
Лежа по-прежнему — лицо в подушке, — Мария просила:
— Кушай, Нелли.
— Больше не хочу.
Нелли забилась в угол под стол и закрыла лицо передничком. Она страдала. Тогда Мария сказала:
— Споем, Нелли.
— Споем, — кивнула девочка, вылезла из-под стола и подала матери гитару.
Вечером Кристина пошла в сельсовет на ночное дежурство. У телефона в сумрачной приемной вокруг раскаленной железной печки стояли старики, держа шапки под мышками, и затягивались своим отвратительно пахнущим самосадом.
Какой-то бригадир кричал в телефон:
— Але! Але! «Байрак»! Колхоз «Байрак»? «Байрак» слушает? Але, «Байрак»! Але, але! Слушайте, вы, але!
Он вертел телефонную трубку, старательно подул в нее, стукнул ею по ладони, подергал рычаг и потом с надеждой приложил к уху. В трубке действительно что-то затрещало и зашипело.
— Откуда говорят? Что? «Байрак»! Это «Байрак»? Нет? А кто ж тогда? Але! Чертова скотина! — Бригадир вытер пот и начал все сначала: — Але!..
— Подуй сильней! — посоветовал кто-то. Этот кто-то, покрывшись полушубком, лежал на скамейке и ухмылялся.
— Карим? — удивилась Кристина.
— Я, — согласился парень, поднялся и подтянул штаны.
— Ты что тут делаешь?
— Сплю.
— Здесь?
— А где же?
Бригадир с несчастным видом повесил телефонную трубку, плюнул и пошел прочь. Печка угасала, разошлись по своим домам старики, и помещение, пропахшее махоркой и керосином, разом сделалось большим и просторным.
Кристина проверяла тетради и готовилась к урокам следующего дня. Часы громким грудным басом отстукивали время. Это были старые, хорошие, честные часы, хотя когда-то давно они и принадлежали богатейшему кулаку Такмака — Салиху. Салих заплатил за них цену хорошей лошади, цифр он не знал, но заводить часы умел и делал это при всеобщем восхищении семьи и прислуги.
Лампа коптила, и Кристина подвернула фитиль. Метель утихла, за окном виднелось бездонное небо с огромными, яркими звездами, дома в лунном свете казались белыми.
Кристина накинула на плечи пальто и от скуки стала чертить на промокашке ромбики и цветы. Тетради были проверены, телефон молчал.
— Вам холодно?
— Ты не спишь, Карим?
Парень молча встал, подошел к ведру с водой, зачерпнул ковшиком, и, пока он пил, вода текла по подбородку и груди. Потом принес со двора охапку дров.
Почему Карим нравился девушкам? Дикий, грубый и резкий парень, по нескольку лет сидит в одном классе. А Кристине хотелось понравиться ему…
— Уроки на завтра выучил?
— А что?
— Карим!
— Ну, выучил.
— Все?
— Вроде бы.
— Значит, не все?
— Ну, не все.
— А немецкий выучил?
Карим не ответил. Но здесь он держался не так дерзко, как в классе.
— Так как, выучил? — переспросила Кристина.
— Нет.
— Почему? Языки надо знать.
— Не буду я учить! Я не фашист.
— Как же так? — воскликнула Кристина. — Разве я фашистка?
Карим пожал плечами.
— Говори!
— Я не знаю, кто вы, учительница-апа. В деревне я знаю всякого, кто он, а вы здесь чужая.
Ошеломленная Кристина уставилась на парня и закусила губу.
Карим не смотрел в ее сторону. Это был не просто наглый мальчик, который в классе дразнил Кристину, нет, он говорил по-мужски убежденно, и его лицо в оспинках было решительно.
— У вас нет к врагу такой ненависти, как у нас. Вы этого не понимаете… — сказал парень.