— Я не понимаю? Почему ты так думаешь? — еле слышно произнесла Кристина.
Этот бездомный мальчишка смотрел на нее сверху вниз, как на хлам, заброшенный сюда волной войны!
Кристина уронила голову на руки. Все прекрасное, благородное и возвышенное, что пришло к ней утром на площади Карла Маркса, было растоптано внезапно и грубо.
Карим притворно зевнул и лег на лавку. Достаточно он показал этой барышне свое превосходство, но почему-то это не радовало его.
Под утро зазвонил телефон. Кристина спала, сидя у стола, уронив голову на руки. Карим выскочил из-под шубы, подбежал к аппарату, схватил трубку и сунул себе за пазуху.
— Але! Новый Такмак? Такмак слушает? Але! — кричал отчаянный голос за пазухой Карима.
Парень беспомощно посмотрел на спящую Кристину и рассерженно зашептал в трубку:
— Дьявол, что ты кричишь? Тихо!
Но тут стал прислушиваться, и от изумления рот его растянулся до ушей.
А Кристина улыбалась во сне. Она видела вокруг себя много детей. Они стояли около белой высохшей березы. Было лето. Все цвело. «Как дома», — подумала Кристина. Здесь были огненно-красные маки, ромашки и другие цветы, такие же фантастические, как на платках и передниках татарских девушек. Кристина сорвала фиалочку и сказала детям:
— Das ist Veilchen.
И дети послушно повторяли:
— Das ist Veilchen.
Только Карим, босой, с грязными ногами, маленький, лет пяти, как Нелли, тряс головой и спорил:
— Апа, это же лебеда.
Кристина уже сама видела, что это лебеда, но никак не хотела в этом признаться. А Карим стоял, упрямо расставив ноги, и смеялся:
— Может быть, у вас, в капиталистической стране, это называется фиалками, а у нас это лебеда.
И все дети смеялись.
Кристина вздрогнула. Было холодно, лампа едва горела под почерневшим стеклом, а за дверью уборщица оббивала с валенок снег.
— Апа, — объявил Карим, — в Москве, на Красной площади, вчера был Октябрьский парад. Это значит, что… Вы сами знаете, что это значит.
Большой торжественный праздник в Москве на Красной площади — как всегда, в каждую годовщину Октября.
Из глаз Кристины брызнули слезы. Она смеялась.
Вечером солнце уходило, как с поля сражения, — все небо оставалось кроваво-красным, а потом приходила темнота и покрывала поле сражения черной ночью. В народе каждый истолковывал закаты по-своему. Некоторые предсказывали сильные морозы, некоторые видели в этом знак затяжной и тяжелой войны.
Холода наступили внезапно. Было еще только начало зимы, а мороз уже бил людей и животных. Коченели кошки во дворах, и птицы падали, замерзая на лету. Ханнес однажды схватился мокрой рукой за дверную ручку и остался без кожи на ладони. Прошла целая неделя, прежде чем он снова смог взять в руки молот. Но дел в кузнице было немного, и, пока у Ханнеса на ладони нарастала новая кожа, Хабибуллин тоже отдыхал. В последнее время кузнец совершенно не знал, что делать с этим великаном, который постоянно требовал работы. Да и какая сейчас работа. Хабибуллин обычно чувствовал приход весны по запахам, по раскисшим дорогам, по движению льда. Он чуял приход весны, как лошадь буран. Весна была далеко… Еще не скоро начнут подъезжать к кузнице Хабибуллина тарантасы с посыльными из района. Сейчас по утрам только серые каркающие вороны перелетают над двором, и днем, оставляя на снегу маленькие следы, приходит Пярья, она всегда приносит Ханнесу пищу, хотя у мужа достаточно времени, чтобы обедать дома. А по ночам волчьи стаи рыщут по бывшему маковому полю, воют там и с рассветом исчезают. Они держат в страхе весь Такмак. Сколько уже овец зарезали серые! По утрам у колодцев женщины оплакивали своих ягнят. Несколько недель назад волки напали на ребенка — мальчик шел из школы, — и уже много дней в больнице у Фатыхова боролись за его жизнь.
Лиили теперь не осмеливалась ходить на кладбище, хотя мучилась и чувствовала себя виноватой — могила Трины стояла занесенная снегом. Дважды она пыталась пробраться через сугробы, но всякий раз оказывалась по пояс в снегу, печально возвращалась домой и снова бралась за шитье. Татьяну она не видела с осени. Сейчас была зима. И Лиили казалось, что все они — старый Ситска, Ванда и Гуннар и, наконец, она сама — медведи. На улице мороз, вокруг высокие белые снега, а они сонные сидят в теплой берлоге, и им не хочется ничего, ни разговаривать, ни шевелиться.
Дом, в котором еще недавно жили Еэва и Популус, забит досками, и дымок больше не вьется над трубой. Йемель перебрался жить к Абдулле. Популуса Еэва отвезла в больницу. Сама она исчезла неожиданно и бесследно.