— Зажгите лампу. Я хочу видеть людей, с которыми говорю.
Директор чиркнул спичкой.
— Надо экономить керосин, — проворчал он, извиняясь.
Загорелся дрожащий огонек, маленькое, слабое пламя, и директор тотчас загнал его под стекло.
На стенах вздрагивали тени.
Татьяна стояла. В своей собольей шубе она казалась большой, неловкой.
Директор накинул пальто на плечи.
— Говори же! — потребовал он хмуро.
— Успеваемость плохая, дисциплина тоже. Учительский состав полностью не укомплектован. Педагогическое образование среди нас имеют лишь единицы. У нас нет никакого понятия о методике, а незнание татарского языка осложняет все еще больше. Мужчин нет. Женщины работают. Дети растут сами по себе.
— Это известно нам, — сердито заметил директор. — Вы поняли мою мысль? Мы должны делать больше, чем мы можем!
— Да, я поняла. Я должна работать гораздо лучше. Но искусственно завышать отметки не буду. Это липа. Если хотите, можете привлекать к ответственности.
Директор не заметил, что лампа коптит. Татьяна глядела угрюмо, она не чувствовала поддержки. Учителя смотрели в землю. Оба были правы, и она и директор.
— Мы знаем, знаем, что человек, который преподавал здесь немецкий язык, очень плохо знал свой предмет. Лаев еще молода, у нее нет опыта. Так сразу, одним ударом невозможно научить детей языку. Это требует большого терпения и выдержки. Терпения и воли у Кристины хватает. — Татьяна оглянулась. — Мария, у твоих учеников тоже низкие знания, почему ты молчишь?
— У меня? Нет! — с жаром воскликнула Мария.
— Хорошо, может быть, я ошибаюсь. Выношу предложение — ходить друг к другу на уроки.
— Кончили? — сухо спросил директор.
— Нет.
— Что еще?
— О дисциплине, — Татьяна весело засмеялась. — Вчера прихожу на урок, все ребята на печи и глядят на меня оттуда. «Сейчас же слезайте», — позвала я. «Нельзя, учительница-апа». — «Это еще почему?» — «Холодно, апа!» — объясняют. Я знала, что ни злом, ни добром их оттуда не выманишь. «А для меня место найдется?» Они закричали от радости и сдвинулись поплотнее. Весь класс протянул мне руки. И на печи прошел урок устного счета.
— В каком классе это было? — деловито спросил директор.
— В пятом «А».
— Вы должны были сразу же вызвать меня.
Татьяна помедлила, подбирая слова.
— Вы очень хороший человек, Салимов, это все знают; вы заслуживаете уважения и без излишней строгости, с которой пытаетесь руководить школой. И нами. Не один вы переживаете за дела школы! Мы тоже переживаем.
— Татьяна! — шепотом предупредил ее кто-то и дернул за рукав.
— Вы, женщины, виноваты, что дети отбились от рук! Кто-то должен держать вожжи в руках, — громко перебил директор.
Татьяна не дала себя сбить.
— Разве только строгостью? — спросила она.
— У них нет отцов.
— Своих детей вы не так воспитываете.
— С мальчишками по-другому нельзя.
— Я остаюсь при своем мнении.
— Оставайтесь.
— Это нехорошо, — сказала Татьяна, не уступая. Учителя что-то бормотали, покачивали головой.
— Все? — спросил директор.
— Нет. Школу надо как следует топить.
— Дров мало, транспорта нет, рабочих рук нет, зима только начинается. Вы что, не знаете, что идет война? Вам не стоит бояться холода. Ни у кого ведь нет такой роскошной и дорогой шубы.
Татьяна сказала мягко и с сожалением:
— Простите, Салимов. Я, видимо, не сумела сказать так, чтобы вам не пришлось упрекать меня. Но я остаюсь при своих требованиях. Учиться и давать уроки в верхней одежде нельзя! Оправдывать все войной не стоит, особенно в таком далеком тылу. На фронте не будет теплей, если дети бойцов от холода не смогут держать ручки, а чернила в классах превратятся в лиловый лед. Фронтовики презирали бы нас, если бы узнали об этом.
— Ну, Татьяна, к чему эта дуэль с директором? — вздыхала Мария, возвращаясь домой с собрания. — Чего ты добиваешься? Салимов станет тебя ненавидеть.
— Не станет, — шагая в темноте, тихо засмеялась Татьяна. — Не такой человек. Он сам все понимает. Представь себе, как ему тяжело, каждый из нас думает о своем, а вся ответственность лежит на его плечах. А мы так мало ему помогаем! — Хотя лица Татьяны и не было видно, оно почему-то показалось Марии старым и усталым.
— Искандер, что с тобой? — сочувственно спросила Варенька среди ночи.
— Спи.
— Я не усну, Искандер, если ты не скажешь.
Но Искандер так и не сказал.
Шли дни. Директор перестал замечать Татьяну, словно ее не существовало. Он проходил мимо нее, глядя в землю. Он вообще со всеми говорил мало и только по делу. Каждое утро, торопясь в школу, учителя думали об одном и том же: топят ли? Топили каждый день чуть больше, чем накануне. Вскоре можно было снять с себя верхнюю одежду.