— А мне он запретил приходить в больницу.
— И вы никогда туда не ходите?
— Нет. Сейчас там на лечении много раненых солдат. Он не разрешает.
Лиили показалось, что Зуфия хотела пожаловаться, но не осмеливалась. В наплывающих сумерках задрапированная марлей спальня напоминала больничную палату, и очень худая Зуфия выглядела увядшей и призрачно красивой.
Докторша вызывала в Лиили одновременно сочувствие и презрение: «Почему она такая покорная, беспомощная в своей золотой клетке! Она не живет, она жалеет сама себя и хочет, чтоб другие ее жалели. Нет ничего унизительнее этого».
У ворот больницы Лиили снова вспомнила дряхлого старика в рваной одежде. Его не было видно. Лиили толкнула ногой тяжелые ворота. Позади край неба прорезали желтые и красные полосы, впереди светилась бледная молодая луна.
У столовой Лиили встретила Лутсара, лейтенант выходил оттуда довольный собой. Он приветствовал ее по-военному, сладкое выражение сменилось серьезным и даже надменным. Лиили протянула ему руку и глянула радостно в беспокойные, увиливающие глаза Лутсара.
— Извините, проуа, — объявил Свен, — я очень тороплюсь.
Лиили хотела что-то сказать, но заметила, что Анька из окна следит за ними.
— Попозже, вечером, я зайду к вам, — пообещал Лутсар и поднес руку к козырьку. Лиили не ответила и торопливо пошла в Такмак. Что-то в ней умерло, почти не причинив боли.
Был уже вечер. Лиили вспомнила, что Зуфия хотела сшить себе шелковое вечернее платье.
«Зачем ей вечернее платье?» — устало думала Лиили.
По субботам молодежь собиралась в большой комнате сельсовета на танцы. Молодому солдату с протезом вместо ноги приходилось долго играть, прежде чем молодежь расшевеливалась. Вдоль стен на скамейках девушки щелкали семечки и ждали парней, которые топтались в дверях, набираясь смелости. Наконец ребята скидывали ватники и шапки, и начинались танцы.
Поднимая пыль, плясали мальчишки с детскими лицами, обнимали полных девушек. После Карима самым старшим парнем был сын вдовы Фатимы Ахмет, который приехал из Казани несколько дней назад. Ему шел только восемнадцатый год. Он стоял в дверях, курил и не обращал внимания на манящие взгляды девушек и их вызывающий смех. Зато Колхозный Карим плясал как дьявол. Из-под распахнутой рубашки видна была потная грудь, голова гордо вскинута вверх. Он был грубый, ловкий и самоуверенный, и девушки рядом с ним млели. Карим отстукивал такт, громко пел:
— А это кто? Вон та, вислоухая? — спросил Ахмет у ребят.
— Юлия. Учительница.
Юлия, в своей большой ушанке, стояла спиной к теплой печке, хлопала в ладоши, и ее голос перекрывал другие:
Ахмет смотрел на Юлию и удивлялся:
— Разве бывают такие учительницы? Такая маленькая?
Обычно вечер кончался тогда, когда выгорал весь керосин. Молодежь расходилась. Ахмет будто невзначай оказался рядом с Юлией.
Иногда на эти вечеринки приходил посидеть с молодежью милиционер Ганеев. Он задирал полы шинели, выставляя напоказ сапоги гармошкой. Время от времени он смотрел на часы на своем узком запястье и слушал, как они тикают.
— Смотрите не сожгите дом! — отечески наставлял Ганеев, приглаживая ладонью челку, и вскоре уходил.
— Ну как? — спрашивала Фатима утром.
— Да так, — Ахмет надевал шапку и хватал с гвоздя ватник.
Фатима трепетно глядела на него. Прошлым вечером она сказала Тильде:
— Ахмет большой и красивый, как его отец.
Но Тильде понимала, что нет в мире такой матери, которой бы ее ребенок не казался самым лучшим и красивым. Ахмет был среднего роста, с круглым широким лицом.
— Ты куда идешь? — спросила Фатима и выхватила ведро из рук у сына. — Я сама!
Она упрямо держалась за старые предрассудки: мужчине не подобает работать по дому.
— Ты хочешь стать посмешищем, — хмурила брови Фатима. — Что о нас подумают люди?
— Какие люди? — невинно спросил парень, силой отнял у отбивающейся матери ведро и, насвистывая, пошел мимо окон школы к колодцу. Фатима, рассерженно ворча, стала на колени и начала жалобно молиться.
Еще когда Ахмет был в Казани, Тильде однажды спросила:
— Твой сын верит в бога?
Фатима закрыла глаза и отрицательно покачала головой. Старая богобоязненная женщина не могла повлиять на сына. Ахмет любил свою мать с трогательной нежностью, но в то же время был упрям, как бычок, и горячо спорил с матерью по всякому поводу.