— Воровала бы?
— Да нет! Теплый хлеб как мякина: весит тяжелей… А знаете, с вами я поеду в деревню, — сказала Лоори и вопросительно посмотрела на Йемеля.
— Я не еду обратно, — задумчиво бросил Йемель, — остаюсь в городе.
Лоори разочарованно вздохнула.
Она устроила Йемелю постель на полу и потушила свет. Через некоторое время Йемель поднялся и, ни слова не говоря, улегся рядом с Лоори.
Лоори не сопротивлялась.
Они лежали в постели и строили планы.
— Лоори, поедешь со мной в Ташкент?
— А где это?
— Далеко. В теплых краях. Сплошной виноград и фрукты.
— Поеду. Мне все равно, — счастливо и устало ответила Лоори и обхватила своими белыми руками дубленую шею Йемеля.
Наконец-то и к Лоори пришло счастье!
За это время выпало много снега, и от его сияния даже сумерки казались гораздо светлей и зимняя тишина уютней. Снег прикрыл все выбоины дорог, и снопы на голых полях, оставшиеся неубранными с осени, казались теперь белыми могильными холмиками.
Как-то вечером Тильде увидела Рууди Популуса. Устремив в землю смущенный взгляд, старик в лохмотьях торопливо бежал куда-то, а целая орава ребятишек с весельем и криками преследовала его. Удрученная Тильде думала об этом всю ночь.
— Я навещу Рууди, — сказала она утром Кристине. — Ведь у него нет ни одного близкого человека.
— Сходи. Это действительно грустно, — ответила Кристина. — Отнеси ему что-нибудь.
Тильде с узелочком в руках пошла в больницу. Популус жил в каморке за прачечной. Он сидел в одиночестве и мычал что-то себе под нос, и Тильде не заметила, чтоб ее приход хоть сколько-нибудь обрадовал старика.
— Как ты живешь? — спросила Тильде.
— Живу.
— Ты вроде не в духе?
— Нет. Однажды я был в ссоре с сестрой. Это еще когда я жил в Сикупилли. За три дня не сказали друг другу ни слова. Если что надо было, писали на бумаге. Раз вечером я написал, чтобы она разбудила меня в шесть часов утра. Проснулся — на дворе уже день, часы показывают десять, комната пуста, только на моей записке сказано: «Уже без четверти шесть. Вставай. Уже семь часов. Вставай же наконец! Полвосьмого, вставай же, в конце концов, соня, я должна идти на работу!»
На лицо Популуса вернулась знакомая усмешка, Тильде облегченно вздохнула.
Полутемное помещение с земляным полом, на нарах одна солома, ни подушки, ни одеяла.
— Что у тебя за работа? — спросила Тильде подавленно.
Работы хватало. Популус топил в доме печи, поддерживал огонь под котлом в прачечной, качал воду, рубил дрова и присматривал за конюшней.
— А не много ли это для тебя? — спросила Тильде.
— Он и вправду умный доктор, — тупо ответил Популус.
Тильде его глаза показались тупыми и полными одиночества.
— Сколько тебе платят? — спросила Тильде.
— Жилье и питание. Лечат тоже.
— И деньги платят?
— Нет.
— А здоровье у тебя теперь в порядке?
Популус покачал головой:
— Хворь уходит не так быстро, как приходит.
— Но тебе все-таки лучше?
— Хороший он доктор. Умный человек, — хвалил Популус. — Без него давно бы я уже ноги протянул.
— И бородой ты оброс…
Тильде исподтишка разглядывала пестрые заплатки на одежде старика.
— Одежда у тебя тоже вся рваная.
— Я ее зашиваю, — оправдывался Популус. — Одна добрая фея иногда помогает.
— Это что за фея?
— Ксения. Сестра из больницы. Она тоже из Эстонии. Русская. Каждый вечер приходит сюда, делает мне парафиновые компрессы. Перчатки подарила. Доброе у нее сердце.
— Ты попроси, чтоб дали зарплату, — сказала Тильде, но Популус покачал головой.
Когда Еэва привела сюда больного Популуса, Фатыхов лечил его три недели, а потом выписал.
— Мест нет. Все палаты полны раненых.
Так оно и было. Доктор был прав. Огорченный Популус отдал санитаркам серый больничный халат, белье и получил обратно свою одежду.
— Куда же мне идти? — сказал он.
Врач подумал немного, и Популус сам попросил оставить его жить в каморке за прачечной, пока не найдется что-нибудь получше. Врач согласился, и теперь Рууди трижды в день получал из больничной кухни суп или пшенную кашу.
— Только с табаком плохо, — жаловался Популус. — Сестра Ксения изредка приносит, а иногда больные дают.
Тильде развязала свой узелок, и Популус засмеялся от радости. «Болезнь отступила, но какой ценой», — думала подавленная Тильде. Популусу было немного за пятьдесят, а он выглядел дряхлым стариком.